Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2

– Понимаю, – весьма нелюбезно буркнул маршал, – сейчас последуют просьбы.
– Ну вот, ты сам догадался, герцог.
– А! – протянул Ришелье, усаживаясь, а вернее, разваливаясь на софе.
– Как я тебе говорил, у меня двое детей, – продолжал Таверне, который, будучи хитер и изворотлив, заметил холодок в обращении своего старого друга, но тем решительнее пытался найти к нему подход. – Моя дочь – совершенство красоты и добродетели, и я горячо ее люблю. Она у меня пристроена на службу к дофине, которая весьма к ней расположена. Поэтому о ней, о моей красавице Андреа, я с тобой говорить не стану: она уже вступила на поприще и находится на пути к преуспеянию. Кстати, ты видел мою дочь? Я еще не представлял ее тебе? Ты ничего о ней не слышал?
  
– Что-то не помню, – небрежно отвечал Ришелье. – Возможно, что-нибудь и слышал.
– Как бы там ни было, – продолжал Таверне, – моя дочь пристроена. Мне самому, видишь ли, ничего не нужно, король назначил мне пенсион, которого достаточно на жизнь. Я, конечно, рад был бы раздобыть откуда-нибудь лишние деньги, чтобы обновить Мезон-Руж, замок, где мне хотелось бы найти убежище своей старости; и благодаря твоему влиянию, а также влиянию моей дочери…
– Э! – тихонько промолвил Ришелье, который с головой ушел в созерцание собственного величия и не слушал, покуда слова «влияние моей дочери» не заставили его встряхнуться. – Э! Твоя дочь… Да ведь это же та юная красотка, что затмевает нашу милейшую графиню; это тот маленький скорпион, который пригрелся под крылышком дофины, готовясь ужалить владычицу Люсьенны… Тем лучше, тем лучше, покажем пример преданной дружбы, и любезная графиня, которая сделала меня министром, убедится, что признательность мне отнюдь не чужда.
Затем он высокомерно бросил барону де Таверне:
– Продолжайте.
– Право, я уже кончаю, – отвечал тот, про себя посмеиваясь над тщеславием маршала и твердо намереваясь добиться того, чего ему было нужно. – Итак, теперь меня заботит только мой Филипп: он носит прекрасное имя, но, если ему не помогут, никогда не будет иметь случая вернуть этому имени подобающий блеск. Филипп – храбрый и рассудительный юноша, быть может, немножко чересчур рассудительный, но это последствие его стесненного положения: сам знаешь, лошадь, которую держат на слишком короткой узде, опускает голову.
«Какое мне дело до всего этого», – думал маршал, не давая себе труда скрыть томившие его скуку и нетерпение.
– Я хотел бы, – безжалостно продолжал Таверне, – заручиться поддержкой какой-нибудь высокопоставленной особы, такой, как ты, чтобы Филиппу дали роту… Ее высочество дофина, проезжая через Страсбург, пожаловала ему чин капитана; теперь ему недостает лишь ста тысяч ливров, чтобы получить под начало роту в одном из привилегированных кавалерийских полков… Помоги мне их раздобыть, любезный мой друг.
– Ваш сын, – осведомился Ришелье, – не тот ли это молодой человек, что оказал услугу ее высочеству дофине?
– Большую услугу! – вскричал Таверне. – Это он вернул ее королевскому высочеству последнюю перемену лошадей, которую пытался насильно перехватить этот Дюбарри.
«Вот именно! – подумал Ришелье. – Этого еще недоставало: все самые лютые враги графини… Попал этот Таверне пальцем в небо: то, что кажется ему залогом возвышения, на самом деле – окончательный приговор…»
– Вы не отвечаете, герцог, – заметил Таверне с некоторым раздражением, поскольку маршал упрямо хранил молчание.
– Я совершенно ничего не могу для вас сделать, дорогой господин Таверне, – изрек маршал, вставая и давая тем самым понять, что аудиенция окончена.
– Не можете? Не можете такого пустяка? И это говорит мне старинный друг!
– Что вас удивляет? Разве из того, что я, как вы говорите, ваш друг, следует, что один из нас должен творить… творить беззаконие, а другой – злоупотреблять понятием дружбы? Я был ничем, и мы с вами не виделись двадцать лет, но вот я стал министром – и вы тут как тут.
– Господин де Ришелье, то, что вы сейчас говорите, – несправедливо.
– Нет, дорогой мой, нет, просто я не хочу, чтобы вы толклись в передних; я настоящий друг вам, а следовательно…
– Может быть, у вас есть причины для отказа?
– У меня? – вскричал Ришелье, весьма обеспокоенный, как бы Таверне чего-либо не заподозрил. – Помилуйте, какие там причины!
– Ведь у меня есть враги…
Герцог мог бы ответить начистоту, но тогда пришлось бы признаться, что он угождает г-же Дюбарри из благодарности, что министром он сделался при посредстве фаворитки, а в этом он не признался бы ни за какие блага в мире; поэтому он поспешил с ответом барону:
– Никаких врагов у вас нет, друг мой, зато они есть у меня; если я сразу же, не разузнав об истинных заслугах просителя, начну творить подобные благодеяния, меня обвинят в том, что я подражаю Шуазелю. Я, дорогой мой, хочу, чтобы от моей деятельности остался след. Вот уже двадцать лет я замышляю реформы, улучшения, и вот пришла пора им появиться на свет; Францию губит протекционизм – я буду обращать внимание только на заслуги; труды наших философов – вот те светочи, которые не напрасно сияли моим глазам; тьма, сгустившаяся в минувшие дни, рассеялась – и как раз вовремя, если думать о благе государства… Поэтому я отнесусь к притязаниям вашего сына не более и не менее благосклонно, чем к притязаниям любого другого гражданина; я принесу своим убеждениям эту жертву, тягостную быть может, но ведь один человек должен жертвовать своими склонностями в пользу, быть может, трехсот тысяч людей… Если ваш сын господин Филипп де Таверне произведет на меня впечатление человека, достойного моего покровительства, я его поддержу, но не потому, что отец его – мой друг, не потому, что он носит отцовское имя, а в силу его собственных заслуг – таковы мои правила.
– Вернее сказать, такова ваша философская проповедь, – возразил старый барон, который в бешенстве грыз ногти, не в силах сдержать досады, какую вызвал в нем столь тяжкий разговор, стоивший ему такого самообладания и стольких мелких низостей.
– Да, сударь, здесь можно усмотреть и философию; прекрасное слово!
– Дающее избавление от очень и очень многого, господин маршал, не правда ли?
– Вы никудышный придворный, – отпарировал Ришелье с холодной улыбкой.
– Особы моего ранга могут быть придворными только при короле.
– Э, особ вашего ранга мой секретарь господин Рафте каждый день принимает в моих передних тысячами, – возразил Ришелье, – они выползают из невесть каких провинциальных нор, где научились лишь говорить дерзости людям, которых называют своими друзьями и заверяют в преданности.
– О, разумеется, отпрыск дома Мезон-Руж, чей род ведет свою историю с Крестовых походов, меньше знает о том, что такое преданность, чем салонный шаркун Виньеро! [30]
Но маршал был умнее, чем Таверне.
Он мог бы приказать, чтобы барона вышвырнули в окно. Однако ограничился тем, что пожал плечами и сказал:
– У вас, господин крестоносец, слишком отсталые взгляды: вы помните только ту злопыхательскую записку, которую в тысяча семьсот двадцатом году составил парламент, а не читали ответа, который был написан герцогами и пэрами. Пожалуйте ко мне в библиотеку, и Рафте вам его покажет, любезный.
И только он собрался спровадить своего недруга после этой отповеди, как дверь отворилась и в комнату ворвался новый посетитель, восклицая:
  
– Где же он, где мой дорогой герцог?
Этот разрумянившийся человек с вытаращенными от восторга глазами, с руками, готовыми распахнуться для объятий, был не кто иной, как Жан Дюбарри.
При виде его Таверне попятился от изумления, не скрывая досады.
Жан заметил его движение, узнал в лицо и отвернулся.
– Теперь я, кажется, понял, – спокойно сказал барон, – и ухожу. Оставляю господина министра в превосходном обществе.