Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2

– Недоволен? Мне-то какой в этом прок? Вы начнете изнурять себя службой, захвораете, и в конце концов управлять государством придется мне, а это не шутки, монсеньор.
– Эх, постарел ты, Рафте!
– Я ровно на четыре года моложе вас, монсеньор. Еще бы! Конечно, я постарел.
Маршал нетерпеливо топнул ногой.
– Ты прошел через переднюю? – спросил он.
– Да.
– Кто там?
– Все.
  
– Что говорят?
– Каждый твердит, о чем он вас попросит.
– Это в порядке вещей. А слышал ли ты что-нибудь касательно моего назначения?
– Я предпочел бы не пересказывать вам, что об этом говорят.
– Вот те на! Уже злословят?
– Да, причем те самые люди, которые в вас нуждаются. Что же скажут те, в ком нуждаетесь вы, монсеньор!
– Ну, знаешь ли, Рафте, – с притворным смешком возразил старый маршал, – вряд ли они скажут, что ты мне льстишь…
– Послушайте, монсеньор, – отвечал Рафте, – и какого дьявола вы впряглись в этот воз, который зовется министерством? Неужто вам надоело жить да радоваться?
– Но ведь все остальное я уже испробовал, друг мой.
– Силы небесные! Мышьяку вы тоже не пробовали, так почему бы вам любопытства ради не подсыпать его себе в шоколад?
– Ты просто лентяй, Рафте; ты догадываешься, что тебе, моему секретарю, изрядно прибавится работы, вот ты и бьешь отбой… Впрочем, ты сам это сказал.
Маршал велел одеть себя с особым тщанием.
– Подай мне военный мундир, – приказал он камердинеру, – подай военные ордена.
– Мы как будто беремся за военное дело?
– Да, сдается, что за него мы и беремся.
– Вот как? Однако, – продолжал Рафте, – я еще не видел назначения, подписанного королем, это нарушение правил.
– Назначение придет, можно не сомневаться.
– А, «можно не сомневаться» – это теперь равносильно королевскому приказу.
– Каким ворчуном ты становишься с годами, Рафте! Откуда такая приверженность к правилам и форме? Знай я об этом заранее, ни за что не поручил бы тебе готовить мою речь при вступлении в Академию: она превратила тебя в педанта.
– Помилуйте, монсеньор, раз уж нам вручены бразды правления, будем следовать законным формам. Но странно все же…
– Что именно странно?
– Только что на улице ко мне подошел господин де ла Водре; он сказал, что о министерских постах ничего еще не известно.
Ришелье улыбнулся.
– Господин де ла Водре прав, – сказал он. – Так ты, значит, уже выходил из дому?
– Пришлось, черт побери: меня разбудил этот проклятый грохот карет, я и велел, чтобы меня одели; тоже нацепил военные ордена и прошелся по городу.
– Вот оно что! Господин Рафте веселится на мой счет!
– Боже меня упаси, монсеньор, но только, видите ли…
– Ну, ну?
– Гуляя, я повстречал одного человека.
– Кого это?
– Секретаря аббата Терре.
– Ну и что?
– Да то, что, по его словам, военным министром будет назначен его хозяин.
– Скажите пожалуйста! – с неизменной своей улыбкой обронил Ришелье.
– Какой вывод из этого делает ваша светлость?
– Вывод такой, что, если военным министром будет Терре, значит я им не буду, а если не Терре – тогда, возможно, портфель достанется мне.
Рафте счел, что сделал достаточно и совесть его может быть спокойна: он был человек отважный, неутомимый, самолюбивый, столь же хитроумный, как его хозяин, и вооруженный лучше него, поскольку он был разночинец, существо подчиненное, и эти два изъяна в броне чрезвычайно обострили в нем хитрость, силу, сообразительность. Видя, что хозяин твердо уверен в успехе, Рафте решил, что опасаться нечего.
– Ну, монсеньор, – сказал он, – поспешите, не заставляйте слишком долго ждать, это послужило бы дурным предзнаменованием.
– Я готов. Еще раз, кто там?
– Вот список.
Рафте представил хозяину длинный список, в котором тот с удовлетворением прочел самые громкие имена, принадлежавшие знати, судейскому сословию и финансовому миру.
– Что скажешь, Рафте, я начинаю пользоваться успехом?
– Чудеса творятся на белом свете, – отвечал секретарь.
– Смотри-ка, Таверне! – произнес маршал, пробегая глазами список… – Что ему здесь нужно?
– Понятия не имею, господин маршал; ну, подите же к посетителям.
И секретарь почти силком вытолкнул хозяина в большую гостиную.
Ришелье мог быть доволен: прием, который был ему оказан, удовлетворил бы и притязания принца крови.
Но вся эта хитрая, искусная, лукавая любезность, присущая эпохе и обществу, которое мы описываем, пришлась в этом случае весьма некстати, потому что утверждала Ришелье в жестоком самообольщении.
Согласно приличиям и требованиям этикета все избегали при Ришелье слова «министр»; лишь немногие храбрецы отважились на слово «поздравления», да и те понимали, что не следует слишком упирать на это и что Ришелье едва ли на него ответит.
Этот ранний визит был для всех простым жестом, чем-то вроде приветственного поклона.
В ту эпоху нередко бывало так, что самые широкие круги легко и единодушно улавливали тончайшие оттенки смысла.
Несколько придворных дерзнули выразить в разговоре какое-нибудь желание, просьбу, надежду.
Один сказал, что ему хотелось бы получить губернаторство где-нибудь поближе к Версалю. Он, дескать, рад поговорить об этом с таким влиятельным человеком, как герцог де Ришелье.
Другой уверял, что Шуазель трижды забывал о нем при представлениях к ордену; он выражал упование на память г-на де Ришелье, которая могла бы способствовать освежению памяти короля, потому что теперь все препятствия к королевской милости исчезли.
Словом, маршал с упоением выслушал добрую сотню просьб, более или менее корыстных, но облеченных в крайне искусную форму.
Мало-помалу толпа рассеялась; все удалились, дабы не мешать г-ну маршалу в его важных трудах.
В гостиной остался один-единственный человек.
Он не приблизился к Ришелье прежде, вместе с другими, он ничего не просил, он даже не представился.
Но когда ряды посетителей поредели, этот человек подошел к герцогу с улыбкой на устах.
– А, господин де Таверне! – процедил маршал. – Очень рад, очень рад!
– Я ждал своей очереди, герцог, чтобы принести тебе самые искренние, самые сердечные поздравления.
– Вот как, в самом деле? С чем бы это? – возразил Ришелье, которого сдержанность его посетителей обязывала к скромности и некоторой таинственности.
– А как же, с твоим новым постом, герцог.
– Тише! Тише! – отвечал маршал. – Не стоит об этом говорить, ничего еще не решено, все только слухи.
– Однако же, любезный маршал, множество народу придерживается того же мнения, что я: твои гостиные были полны.
– Право, не знаю почему.
– Зато я знаю.
– Что ты знаешь? От кого?
– Могу сказать очень немногое.
– Что же?
– Вчера я имел честь свидетельствовать свое усердие королю в Трианоне. Его величество заговорил со мной о моих детях, а под конец сказал: «Вы, кажется, знакомы с господином де Ришелье? Передайте ему мои поздравления».
– А! Его величество так вам сказал? – воскликнул Ришелье, раздуваясь от гордости, словно эти слова были тем самым официальным назначением, которое, по мнению Рафте, могло задержаться или вообще не последовать.
– А потому, – продолжал Таверне, – я догадался, в чем тут дело; впрочем, это было нетрудно: весь Версаль так и кипит, и я поспешил сюда, дабы, повинуясь королю, принести тебе поздравления и, повинуясь велению сердца, напомнить тебе о нашей старинной дружбе.
  
Гордыня опьянила герцога: такова природа человеческая, и самые светлые умы не всегда могут противостоять этому пороку. Таверне показался ему одним из тех просителей последнего разбора, бедняков, замешкавшихся на пути к преуспеянию, которым бессмысленно даже покровительствовать, а главное, которые представляют собой бесполезное знакомство: на них только досадуешь, когда они через двадцать лет выныривают из безвестности, чтобы погреться в лучах чужого успеха.