Государи Московские: Воля и власть. Юрий
Он прикрыл глаза, вдыхая полною грудью упоительный весенний воздух с запахами воды, тлена, леса и далеких немереных пространств Дикого поля, откуда приплывают по Волге купцы из восточных земель и накатывает раз за разом в глухом топоте десятков тысяч копыт степная беда. Сергей вздохнул. Следовало пройти Кремником к речным воротам, спуститься на Подол, отыскать торговца солью и выкупить у него племянникову грамоту. Орали птицы, шумел торг. И не верилось ни в какую войну, тем паче – своих со своими! Всегда ли люди не могли жить в мире друг с другом? И смогут ли когда-то впредь?
Он начал пробиваться улицей, придерживая монашескую однорядку свою и бережась от брызг тяжелого, перемешанного с грязью весеннего снега из-под копыт проезжающих мимо верхоконных, на мгновение позавидовав тем старцам, что удалялись в леса и жили вдали от людей в скудости, но в свободе от дрязг и трудности мира сего.
Глава 4
Войны в самом деле не началось. Юрий прислал грамоту, предлагая перемирие до Петрова дня, и на Москве согласились – март истекал последними днями, стояла теплынь. Вот-вот вскроются – да уже и вскрывались реки, рушились, становили непроходны пути. Торговые гости ждали чистой воды, крестьяне – протаявшей земли, чтобы тотчас начать пахать под яровое. По местам все не унимался мор. Умирали «железою» (бубонная чума) – словом, пока не до войны было. Своим чередом шли домашние суетные, ежегодно повторяемые дела, ежегодно повторяемые праздники. 8 апреля справили Пасху, затем отмечали Радуницу – целыми семьями ели и пили на могилах, дарили друг друга яйцами. Зажигали и ставили свечи в честь усопших. Нынешние радуницкие поминания были особенно трогательными – столько народу молодого, юного, кому бы только жить да жить, унес мор!
Меж тем чинили упряжь, готовили сохи. В апреле уже начинали пахать.
Сашок недоедал, недосыпал. За хлопотами нет-нет и позабывалось давешнее горестное возвращение из Москвы с солью. Соль он довез-таки, но обнаружил, что весь господский скот угнан неизвестно кем, хлева пусты. Староста разводил руками, глумливо лыбился. Сашка никто на деревне взаправдашним хозяином не считал, слухи о том, что он внебрачный сын московской бабы-калачницы, дошли сюда тотчас по приезде Сашка в деревню. И тут, когда, как казалось ему, совершив героический подвиг, довезя соль в деревню и обнаружив вместо благодарности селян очищенные хлева, Сашок не выдержал.
Татарчонок Збыслав-Филимон, намеривший навестить двоюродника – или какая уж там родня ему Сашок! – вовремя прискакал в Островое. Сашок сидел на крыльце заднего двора и горько плакал, решив в сердце своем бросить это нелегкое боярское дело и возвернуться в Москву, где заняться прежним делом – благо рабочих рук, по случаю мора, не хватало всюду.
– Ты што?! – удивился Филимон, соскакивая с седла и татарской косолапой походкой подойдя к Сашку. – Али занедужил чем? – Выслушав, сплюнул, отмахнул, как муху, решение уйти в город. Примолвил строго: – Родителев не обидь. Думашь, умерли, и все? Нет! Они и с того света глядят на нас. А ну – прежде поснидаем с тобою, я дюже оголодал. Потом старосту твоего призовем! Кто в доме-то? Одна Акулька осталась? Ну, с бабы какой спрос! Пошли!
Староста явился не вдруг и сперва даже не взглянул на татарчонка – мало ли? И не ответил даже, когда тот вопросил о скотине.
– Ты-то кто таков? Подь отсюдова, и весь сказ!.. – начал было и получил ременною плетью поперек лица. Взревев, медведем кинулся было на Филимона, но тот увернулся, подставил подножку, и могучий мужик рухнул ничком, пропахав грязный снег и прошлогоднюю траву, вскочил, ринулся снова, мало что соображая. «Сашко, помогай!» – высоким режущим голосом выкликнул Филимон, и опомнившийся Сашок, подхватив кстати подвернувшуюся оглоблю, махнул старосту по ногам. Скоро бой перешел в побоище – братья колотили старосту почем попадя, а тот уже не кидался встреч, стоял на четвереньках под градом сыплющихся ударов и только прикрывал голову. Сашок, давеча ливший слезы, озверел совсем, вымещая на наглом мужике всю свою давешнюю бесталанность и только повторяя в забытьи: «Соль, соль им привез! Соль привез! Слышишь, ты, падло!»
– Эй, хозяин! – донеслось из-за плетня. – Охолонь! Убьешь-то мужика!
Сашок и Збыслав-Филимон оглянулись разом – невеликая кучка мужиков и баб столпилась за оградою.
– А скот твой даве в Марфино займище угнали, тамо и ищи! – продолжал тот же мужик, что остановил избиение старосты. И когда Сашок, откмнув ослоп, подошел к ограде, вопросил негромко:
– Старосту менять будешь, али как?
– «Али как» не выйдет! – отверг Сашок, которого впервые назвали наконец хозяином. – Вечером соберем сход! Надобно иного избрать! – промолвил твердо.
– Ан добро! – повеселел мужик, пояснив: – Ето ведь он и надумал со скотиной-то твоей. Свяк у ево тамотка. А мы бабу твою Наталью Никитишну помним! Добрый порядок при ней был! И тебе спасибо за соль! Слыхали, как тя обчистили на Москве! Как же! Иной бы пустым и возвернулся!
Тут заговорили многие, уже не обращая внимания на избитого старосту, что, все еще не вставая с колен, размазывал кровь по лицу и зверовато поглядывал то на хозяина, то на собравшихся мужиков.
– А ентот-то хто у тя? – вопрошали крестьяне.
– А брат! – легко отвечал Сашок, радуясь перемене к себе селян и прикидывая уже – не предложить ли сходу избрать старостой давешнего говоруна? (Еще не знал, что далеко не всякий, кто мастер красно говорить, может дельно управлять хозяйством. Впрочем, сход решал сам и порешил мудро, избрав новым старостой немногословного, в полседой бороды мужика с дальней заимки, которого Сашок совсем не знал, но который оказался дельным и въедливым старостой, премного облегчившим жизнь Сашку.)
Скот отыскался к вечеру того же дня, а через двое суток разыскали и вора. Филимон, порешивший не уезжать из деревни, пока не закончит дело со скотиною, первым молча ударил похитителя по уху. Вдосталь избитого похитителя мужики свели в лес, застегнув на все костяные пуговицы его свитку и продев в рукава крепкую жердь. Так, с распяленными руками, и оставили в чащобе, заведя руки за дерева.
– Не уйдет! – заключил мужик-говорун, когда все было кончено, мужики постояли еще, проверили, надежно ли закреплено. И, не слушая покаянных слов вора, гурьбой пошли в деревню. Сашку новый староста пояснил угрюмо: – У нас не Москва! Ентого воровства у нас вовсе нет! Хватает татар, а чтобы свой, так вот… Дак не тронули его. Пальцем, можно сказать… Ничо, ентот постоит – другие умнее станут! – заключил, сплевывая, староста.
Ночью Сашок не спал, ворочался. Наконец толкнул под бок похрапывающего Филимона. «Слышь, брат! Може, тово, отпустим?» – нерешительно выговорил.
– Ково?! – удивился Филимон. – Коли уж он по ентой дорожке пошел, не остановишь! Ему, дураку, надоть было из деревни подаваться куда в шайку, на дорогах купцов потрошить! Тогда бы, глядишь, и уцелел по первости! Пока княжие сторожа не поймали. А ентот… Раз… и к бабе под подол!
– Как ево нашли-то? – подивился Сашок.
– А прежний староста и выдал! – легко отозвался Збыслав, садясь на постели. – Не туши! Гляди, и слуги у тя воротились вси: и конюх, и стряпуха, и дворник! А иначе сидел бы ты и ныне на заднем дворе един как перст!
Все-таки еще через день Сашко упросил Филимона-Збыслава пойти в лес, проведать вора. Шел с мыслью выругать да и отпустить мужика. Одного не догадал – по случаю мора да трупов на дорогах развелось многое множество волков-людоедов. Волки и порешили вора.
Збыслав подошел первым.
– Сашок, не подходи!
Распяленный труп продолжал висеть на жерди, но ног у него не было – отъели волки. Не было и лица. Збыслав представил, как огромный волк, поставив лапы на плечи плененного вора и оскалив пасть, заглядывает тому в лицо, жарко дышит и потом рывком вгрызается в живую плоть – или уже мертвую? Поди, сперва выпустили кишки да отъели ноги?