Государи Московские: Воля и власть. Юрий
– Отступи!
И тот, понявши, что парень и верно ударит, отстал, ворча, как отогнанная собака. Перед тем как устремить в Островое, следовало заехать на свой (теперь уже в свой, дивно!) двор, в Занеглиненье – как там и что? Да и лошадь покормить, да и самим… И уже тут, подъезжая к дому, пришло в голову и задуматься заставило – а ведь Услюмова деревня на князя Юрьевой земле! Коли какая свара, как же быть-то им? Как же дедушка Лутоня? И внук его в дружине Юрия?! Помыслил – ажнин жарко стало! Хошь беги на владычный двор, ищи дядю Сергея Иваныча! И медлить-то нельзя! Пойдет лед – и застрянешь тут с солью. Ох и натрет ему шею хозяйский хомут! Куды проще было бы калачами торговать! Ето как же теперь! Вся семья поврозь, да и друг с другом ратиться не пришлось бы грешным делом!
Думал. И когда, поев вчерашних холодных щей, выезжали со двора, все думал, не переставая. И когда, наконец, измучив до предела лошадь, дотянули до борового леса, до твердого, еще не прогретого солнцем под укрытым шатром дерев наста, и конь ободрился, взоржал, отряхнулся всею кожей, словно собака, и ходу прибавил, так что обоим – ему и возчику – можно стало заскочить в сани и передохнуть – доселе воз, почитай, троймя везли! И тогда опять думал, поворачивая в голове так и эдак и все не находя ответа, как быть ему, всем им, служилым людям, в княжеской нелепой слепой ссоре? К кому пристать, коли придет таковая нужда?
Ибо и на самом низу в лавках на Подоле, в ямщицких слободах за Москвою-рекой, в припутных деревнях, куда дошла злая днешняя весть, всюду поминали литвина Витовта и то, что великая княгиня Московская – его дочь, и всюду не ведали, как быть? За кого стать, ежели Юрий был ведомый, свой, знатный воевода, со славою ходивший под Казань и на Вятку, и как тут быть?
Вряд ли и сам Юрий Дмитрич, которого кони в сей час уносили к северу по еще не раскисшим дорогам страны – скорей, скорей, скорей! – перебраться через Волгу, не попасть в плен весенних, вскрывающихся рек, достигнуть своего Галича и уже оттуда рассылать грамоты и послов, – навряд и сам Юрий ведал, какую смуту подняли на Москве его отъезд и ссора с племянником!
Сергей Иваныч в этот день тоже заглянул в Занеглиненье проведать родовой терем и разошелся с Сашком на какие-нибудь полтора часа. От прислуги узнав, что Сашка ограбили на рынке и соль ему дадена по заемной грамоте, нахмурясь, положил тотчас достать серебро и заплатить за соль, дабы не набегала лихва (протянешь до осени – и не расплатиться будет!). Но где – тотчас – достать серебро? Не хотелось с такою бедой идти к владыке Фотию, но у кого еще мог он получить заемное серебро без этой несносной лихвы, что нынче не стесняются брать даже и старцы монастырские?
Да тут, однако, и сам Фотий позвал его к себе. Не было бы счастья, да несчастье помогло! Сергей, идя к владыке, уже знал, о чем будет речь: князь еще лежал непохороненный, а уже зашевелилась, собираясь, ратная сила. Медленно, как несмазанное колесо, поворачивалось правило государственной политики (уже ускакали в Литву посланные Софьей вестоноши, уже дума на утреннем заседании своем осторожно и с оговорками, но высказалась всё же за Василия).
Фотий сидел в кресле мрачный, как никогда.
– Ты тоже, поди, за Юрия? – вопросил с ходу, едва Сергей взошел во владычную келью. (Фотий, оставаясь с Сергеем с глазу на глаз, не чинился, не чванился, часто говорил с Сергеем по-гречески, на равных, и очень одобрял изучение последним латыни и фряжского говора, предвидя, что то и другое вскоре всяко потребуется от его секретаря. Разговоры об унии Константинополя с Римом шли все упорнее, и судьба Руси, в случае заключения этой унии, повисала в безвестности – о чем Фотий никогда не забывал.)
– Садись! – примолвил Фотий ворчливо, обозрев его насупленным недоверчивым оком.
– Ты-то хоть… – начал, не докончил, уставясь в окно. Громко и радостно чирикали воробьи. Галка с шумом сорвалась с подоконника. Небо над кровлями и куполами Кремника приметно начинало голубеть. Даже сюда, в эту тяжело и пышно убранную келью, проникала весна.
– Ратных действий Юрий ныне не начнет! – высказал Сергей, сразу спрямляя разговор.
– Тако мыслишь?
– Весна! В одночасье рухнут пути, а там и пахать надоть! И сил у Юрия, у одного-то, недостанет. Великие бояре противу, вишь!
– А посад…
– Посад да и простые ратники – за Юрия, – подумав, пожав плечами, высказал Сергей. (Врать не имело смысла.)
– Юрия Патрикеевича одного Василий Дмитрич в думу всадил, дак и то сколь было колготы! Как засел да над кем стал выше – годами разговоры не утихали. Годами! А тут – не всё ли государственное устроенье иначить придет? Попомни мои слова, Сергие, допустим такое – и начнет, яко в Византии, меж набольшими пря беспрестани, а тут не татары, дак Литва, а с Литвой – католики! Понимай сам! Владыко Алексий ведал, что делал, когда указал наследовать власть одному старшему сыну! Какой бы ни был! Люди смертны! И набольшие князья смертны такожде! Власть же крепка наследованием, продолжительностью! Дабы каждый знал-ведал и место свое в думе, и честь, и степень, и о потомках не было бы иной заботы… Власть стоит прочностью, церковь – традицией, убери то и то, и что останется от страны?! Ты умнее других, неужто и ты не зришь всей бездны, ныне разверстой пред нами? Когда престанут верить в закон и в обычай, престанут знать, что сын наследует отцу в думе княжной, – смогут ли и оборонить страну? – Фотий замолк.
– Токмо одно выскажу! – решился Сергей. – Не возможет так сотворить, что недостойный правитель, как в Царском городе иные из Палеологов, начнет расточать земли и города, дарить их правителям чужих земель и приведет в скудность землю отцов своих?
– На то есть церковная власть! – твердо возразил Фотий. – Она должна не позволить набольшему губить страну! Без духовного крещения никакая власть не крепка! – сказал и замолк. И Сергей замолк, думая про себя: «Но и ты умрешь, и придет иной из земель заморских, и что тогда? Быть может, сейчас, именно теперь – и не далее! – стоило бы отступить от Алексиевых заветов и избрать Юрия? Хотя бы до поры, егда Василий подрастет и возможет править землей!» Подумал так и тотчас понял, что подумал нелепицу. У Юрия сыновья. От власти легко не отрекаются, будет новая замятия!
Фотий, будто услышав эти молчаливые сомнения Сергея, глянул на него искоса. Присовокупил:
– Чернь седни бает одно, завтра другое, как ей на душу ляжет, – на чернь полагаться нельзя. Надобно слушать людей смысленных! Надобно глядеть в даль времен! – примолвил, уже не глядя на Сергея, и лицо его осветилось то ли от солнца, наконец-то прорвавшего хмурую преграду туч, то ли внутренней духовной верою, от которой и прежде лик Фотия временами становил светоносным.
– Дак не заратятся нынче? – вопросил Сергея еще раз.
– Не должен! – молвил Сергей.
Попросить о серебре стало совсем неудобно, так и ушел бы без вопрошания, но Фотий заметил, понял, спросил.
– Племянника обокрали! – с неохотою отозвался Сергей. – Соль куплял! Дак купец дал по грамоте, в долг.
– Сколь надобно?
Сергей, краснея, назвал сумму. Фотий ударил в серебряное блюдо, подвешенное на цепях. Вбежал служка. «Казначея ко мне!» – приказал Фотий. И, уже отдавая Сергею кошель с серебром, присовокупил:
– Селецкую волость не забудь! Рассчитаешься с казначеем, когда привезешь дань! Дома-то у твоих все хорошо? (О смерти родни Сергеевой Фотий уже знал.)
– Благодарствую! – возразил Сергей, склоняя голову. – А новых смертей пока нету!
– Иди! – разрешил Фотий. – Да запомни, что такого устроенья власти, какое предложил Алексий, нигде более нет!
На крыльце слышнее стал птичий грай, конское ржание и голоса города. Фотий почти убедил Сергея. Почти! И все-таки Юрий был свой, ведомый, надежный – Юрий, а не Софья, и не далекий литвин, уже завоевавший Смоленск и стремящийся теперь охапить Плесков и Новгород в руку свою. Сергей вспомнил, как потрясен был владыка погромом Владимира, и вздохнул. Быть может, там, у них, на Западе, где все католики и не так важно, какой володетель победит которого, – и не стало бы такой крайней нужды в единой – и сильной! – государственной власти, – но на Руси – все иначе! Все по-иному на Руси, и им там, на Западе, нас никогда не понять!