Дикие сердца (ЛП)

— Помогает это или нет, но это правда. Выпей немного воды.
Он наклоняется к тумбочке и протягивает мне стакан, который берет оттуда. Он молча наблюдает, пока я не выпиваю половину воды, затем встает и идет в ванную.
Я шарю на тумбочке в поисках очков. Когда я надеваю их, я понимаю, что ужасающей головы лося больше нет.
Я нахожу это очень, очень тревожным. Мне это показалось?
Когда Мал возвращается в комнату, я указываю на пустое место на стене, где раньше обитало отвратительное существо. — Разве там не было лося?
— Нет. Прежде чем я успеваю возмутиться, что это окончательное доказательство того, что я сошла с ума, он добавляет: — Там был лось.
— О, ради всего святого.
— Я снял его.
Я обдумываю это несколько секунд. — Ты снял голову лося со стены после того, как я легла спать?
— Да.
— Почему?
— Потому что тебе она не понравилась.
Это заставляет меня удивленно моргнуть. — Значит, в дополнение к способности проходить сквозь стены, ты можешь читать мысли.
— Нет, но я умею читать по лицам. Твое лицо необычайно выразительно.
О, это замечательно. Что, черт возьми, должно было говорить ему мое лицо, когда он расхаживал без своей чертовой футболки?
Надеюсь, это было не то же самое, что говорили мои яичники, потому что у этих похотливых маленьких производителей яйцеклеток на уме только одно.
Мои щеки пылают, я опускаю взгляд на свои руки. Мал подходит к кровати, сбрасывает одеяло с моих ног и поднимает меня. Когда он несет меня в ванную, я говорю: — Я должна идти пешком.
—И ты будешь. Давай сначала приведем тебя в порядок.
У меня не так много времени, чтобы беспокоиться о части — давай, потому что он ясно дает понять о своих намерениях, когда ставит меня на ноги перед ванной и начинает стаскивать с меня ночную рубашку.
— Вау! Что ты делаешь?
Я так резко отстраняюсь от него, что теряю равновесие. Его рука обхватывает мое предплечье, он поддерживает меня, чтобы я не упала.
Он спокойно говорит: — Ты стесняешься. В этом нет необходимости. Я уже увидел всю тебя, все. что можно увидеть, внутри и снаружи.
Я в ужасе смотрю на него, мысленно отшатываясь от всех возможностей этого утверждения, пока он не дает мне подробное объяснение, которое не оставляет места для сомнений.
—Я стоял у изголовья твоей кровати, когда тебе вскрывали живот, чтобы извлечь пулю и поврежденные органы. Я обтирал тебя губкой, пока ты была под действием наркотиков. Я переодел тебя, сменил простыни и помог медсестре сменить твой катетер, когда он застрял. Нет ни дюйма твоего тела, с которым я уже не знаком.
Я зажмуриваю глаза и повторяю: — Проснись. Проснись. Проснись.
— Тебе это не снится.
— Это должно быть сном. Нет вселенной, в которой это могло бы быть реальностью.
Он нетерпеливо выдыхает. — Не драматизируй. Тело — это всего лишь мясо.
Я открываю глаза и возмущенно смотрю на него. — Простите меня за то, что я не лишена всякого чувства человечности, мистер Международный убийца, но мое тело для меня не мясо.
Он мгновение изучает выражение моего лица. — Ты злишься, потому что думаешь, что я, возможно, прикоснулся к тебе неподобающим образом?
— Иисус!
— Потому что я этого не делал. Я бы никогда не воспользовался подобным преимуществом. Я психопат, а не извращенец. Я твердо верю в согласие.
—Что ж, это потрясающие новости! Теперь я чувствую себя намного лучше!
Игнорируя мой язвительный тон и взрывную враждебность, он добавляет хриплым голосом: — И есть много вещей, на которые я хотел бы получить твое конкретное согласие, Райли Роуз, но прикасаться к тебе, пока ты без сознания, не входит в их число.
Я думала, что он трахнул меня раньше, я действительно так бы и сделала. Но это скручивает мой мозг в такой узел, что я теряю дар речи.
Он поворачивается к ванне и пробует воду рукой. Убедившись, что она нужной температуры, он закрывает кран и выпрямляется. — Нельзя мочить швы, поэтому вода покроет только твои ноги. Сначала я вымою тебе голову.
В противоположном от крана конце ванны стоит небольшой деревянный табурет, прозрачный пластиковый кувшин и большое продолговатое металлическое ведро. Указывая на ведро, он говорит: — Наклони голову над краем ванны.
 
Затем он снова дергает меня за ночную рубашку.
— Мал, я не могу. Я не могу раздеться перед тобой. Если эта рана не убьет меня, то смущение убьет.
— Смущение из-за чего?
— Что ты видишь меня обнаженной!
— Я уже видел тебя обнаженной. Я только что объяснил это.
— Ты не видел меня обнаженной, пока я бодрствовала!
— Итак, ты хочешь пахнуть, как в свинарнике, не так ли?
— Нет!
— Тогда позволь мне вымыть тебя.
— Ты так говоришь, как будто я неразумная!
— Чем быстрее ты преодолеешь свою бесполезную скромность, тем быстрее это будет сделано.
— Maл…
— Я обещаю, что ни на что не буду смотреть, как тебе это?
— Правильно. Ты ни на что не будешь смотреть, пока будешь мыть мне волосы и все мои обнаженные части тела. Я уверена, что тебе будет очень легко.
— Легче, чем жить с твоим зловонием.
— Знаешь что? Я только что решила, что ненавижу тебя.
— Ненавидь меня сколько хочешь, но в ванне.
После этого мы стоим в тишине. Он терпеливо ждет, я смотрю кинжалами ему в голову. У меня такое чувство, что он будет ждать до скончания веков, прежде чем заговорить снова, поэтому я начинаю первой.
— Неужели ты не можешь понять, каково это, должно быть, для меня?
— Да, я могу. И мне жаль. Я не хочу ставить тебя в неловкое положение. Но ты недостаточно окрепла, чтобы самостоятельно входить в ванну и вылезать из нее или поднять кувшин, чтобы ополоснуть волосы. Сомневаюсь, что у тебя хватит сил даже поднять кусок мыла.
Он кажется искренним, но я все равно прищуриваюсь, глядя на него.
Это человек, который зарабатывает на жизнь убийством людей. Я уверена, что он довольно опытный лжец.
— Я не буду принуждать тебя, — мягко говорит он. — Это твой выбор. Я просто хочу помочь тебе почувствовать себя лучше. Думаю, ванна поможет.
— Значит, я могу попросить тебя отнести меня обратно в постель, и ты это сделаешь?
— Да.
Он не колебался, что ослабляет мою враждебность. Я с тоской смотрю на воду, представляя, каково это — погрузиться в нее. Чтобы смыть с моей кожи запахи болезни и застарелого пота.
— К черту все, — бормочу я. Затем поворачиваюсь и сурово смотрю на него. — Но не делай это странным!
Он достаточно умен, чтобы не реагировать на это.
Когда он отворачивается, это сбивает меня с толку. — Что ты делаешь?
— Ты бы предпочла, чтобы я смотрел на тебя, пока ты снимаешь ночную рубашку?
Посмотрите, кто решил быть джентльменом.
Вздыхая, я снимаю очки и кладу их на раковину. Так будет проще, если я ничего не смогу разглядеть. Затем я хватаюсь за вырез ночной рубашки и пытаюсь стянуть ее через голову. Это борьба, от которой у меня перехватывает дыхание, но я справляюсь.
Когда я стою там в нижнем белье, я скрещиваю руки на груди и шепчу: — Готово.
Он поворачивается, поднимает меня на руки и медленно опускает в воду, становясь на колени рядом с ванной, пока я не оказываюсь полностью в ней, садясь, вытянув ноги перед собой.
Прикрывая грудь руками, я склоняю голову.
Он бормочет: — Я собираюсь помочь тебе лечь на спину.
Я киваю. Я чувствую жжение и покалывание на своих щеках и знаю, что они алые.
Поддерживая мои плечи рукой, он опускает верхнюю часть моего тела, пока я не упираюсь в спинку ванны. Я знаю, что выгляжу нелепо в трусиках, которые сейчас мокрые, но, по крайней мере, они черные, так что он не может видеть сквозь них.
Он обхватывает мою голову рукой и спрашивает, не хочу ли я полотенце, чтобы поддержать шею.
— Да, пожалуйста.
Я никогда не произносила двух более сложных слов. Мое самосознание обжигает.