Дикие сердца (ЛП)

Он весь в татуировках, с ранами и в целом мужественный.
Опустошенная, я отворачиваюсь.
Я была ослеплена. Он выжег мне глазные яблоки. Я никогда больше не смогу видеть.
Он садится на край кровати и берет с подноса миску с дымящейся жидкостью, как будто все это совершенно естественно. Как будто он каждый день ходит полуголый с окровавленными руками и лицом.
Что, учитывая его род деятельности, вполне возможно.
— Сделай несколько глубоких вдохов, — спокойно говорит он, помешивая ложкой в миске. Он знает, что мой мозг работает со сбоями.
— Интересно, сколько раз тебе придется повторять мне это до конца этой недели, — говорю я слабо, желая обмахнуть свое пылающее лицо.
Он подносит ложку к моим губам и ждет, пока я соберусь с мыслями. Когда я наконец это делаю, мне удается проглотить полную ложку восхитительного супа.
Домашний суп моего похитителя-убийцы, которым он кормит меня, как ребенка.
Я сошла с ума. Это единственное объяснение.
— Тебе удалось отдохнуть, пока меня не было?
— Немного.
Он скармливает мне еще ложку супа. — Боли какие сегодня, сильные?
— Великолепные.
— Попробуй еще раз без сарказма.
— По шкале от одного до десяти — сорок семь.
— И без преувеличения, тоже. Если ты сможешь справиться с этим.
Я принимаю еще ложку, стараясь смотреть куда угодно, только не на его грудь.
Боже милостивый, его грудь. У него красивая грудь. Я имею в виду грудные мышцы. Так они называются?
За последние шестьдесят секунд я растеряла половину своего словарного запаса.
— Райли. Твоя боль. Как сильна?
— Ладно, извини. Хм ... больно.
Он бросает на меня суровый взгляд, но я слишком отвлечена, чтобы это пугало.
— Почему на тебе кровь?
— Я работал. Как твоя боль?
— Немного лучше. Или, по крайней мере, не хуже.
Кажется, это его удовлетворило, он кивает и протягивает еще одну ложку супа. Мы оба молчим, пока я доедаю тарелку, поочередно глядя на одеяла, стены, потолок и ужасающего лося, куда угодно, только не на него и его опустошающую красоту.
Затем он откладывает ложку и миску в сторону и говорит, что собирается принять душ.
Он встает и направляется в ванную, оставляя меня распластанной на кровати, обессиленную видом его тела и единственным словом, которым он объяснил наличие крови.
Работа.
Сегодня он работал.
Занимался убийствами.
Убийством людей.
Мой мозг отказывается с этим справляться. Я просто не могу примирить мысль о Мале, нежном, внимательном смотрителе, который промывает мои раны и кормит меня супом, с Малом, парнем, который зарабатывает на жизнь тем, что убивает людей. Который приехал на Бермуды, чтобы убить Деклана.
Кто, возможно, хотел, а возможно, и нет, убить меня.
Я нахожусь за тысячи миль от дома, раненая, испытываю ужасную боль, в чужой стране, куда меня привезли в бессознательном состоянии, где я могу умереть от осложнений после огнестрельного ранения, полученного моим телохранителем, или от контрабандной операции на животе, которую я перенесла, чтобы выжить.
Это так чертовски много.
Я снова начинаю плакать, ненавидя себя с каждой падающей слезой.
Слоан не стала бы плакать в такой ситуации. Она бы уже сделала машину для побега из "головы лося" и сожгла хижину дотла.
Когда Мал возвращается в спальню, я лежу, закрыв лицо руками, и судорожно втягиваю воздух.
Он отводит мои руки от лица и смотрит в мои слезящиеся глаза. Затем он говорит что-то, что звучит нежно и успокаивающе, но я не понимаю ни слова, потому что это по-русски.
— Ты же знаешь, я не знаю, что это значит.
— Да. Вот почему я не сказал это по-английски.
— Это что-то нехорошее.
— Ты бы так не думала, если бы знала, что я сказал.
Закусив губу, я смотрю на него снизу вверх. Его мокрые волосы зачесаны назад с лица. Белое махровое полотенце, обернутое вокруг талии, — единственное, что на нем надето. От него пахнет чистой кожей и здоровым мужчиной в расцвете сил, и святым Духом прошедшего Рождества, я не могу смотреть на него ни секундой дольше.
 
Я закрываю глаза, поворачиваю голову и шепчу: — Зачем ты привез меня сюда?
Он нежно складывает мои руки на груди и садится рядом со мной. Я чувствую, что он смотрит на меня, но отказываюсь открывать глаза. Через мгновение он задает свой вопрос, игнорируя мой.
— Почему ты подставилась под пулю из-за меня?
— Я не знаю.
— Да, это так. Скажи мне правду.
Его голос низкий и настойчивый. Я представляю, как эти красивые зеленые глаза смотрят на меня сверху вниз со своей обычной проницательной интенсивностью, и всем сердцем желаю, чтобы я сейчас не выглядела так, будто спала под мостом.
Я делаю глубокий вдох, выдыхаю и говорю ему нелепую правду таким тихим голосом, что он, вероятно, даже не слышит ее.
— Потому что я не хотела, чтобы ты умирал.
Его молчание долгое и напряженное. Он выдыхает. Затем он подносит мою руку к губам и целует ее, нежно касаясь губами костяшек моих пальцев, переворачивая мою руку и прижимаясь губами к моей раскрытой ладони.
Он встает с кровати, не говоря больше ни слова.
Я слышу, как он ходит по комнате, открывая и закрывая ящики. Его шаги удаляются. Когда они возвращаются, я открываю глаза и нахожу его полностью одетым, в ботинках и всем остальном. Он опускается в большое коричневое кожаное кресло в углу.
Он складывает руки на животе, откидывает голову назад и закрывает глаза.
— Что ты делаешь?
— Пытаюсь спать. Тебе тоже следует.
— Ты собираешься спать в этом кресле?
— Что я тебе только что сказал?
— Как ты можешь спать сидя? Разве в другой комнате нет дивана, на который ты мог бы прилечь?
Он поднимает голову и смотрит на меня. — Перестань беспокоиться обо мне.
— Но…
— Остановись.
Когда он понимает, что я собираюсь снова начать приставать к нему, он хрипло говорит: — Да, там есть диван. Нет, я не собираюсь на нем спать. Мне нужно быть в этой комнате. Мне нужно услышать, если ты закричишь. Я должен знать, если тебе больно или тебе что-нибудь нужно. Не спрашивай меня почему, потому что я тебе не скажу. А теперь давай спать, мать твою.
Его глаза сверкают на мне еще несколько мгновений, пока он снова не закрывает их, и я освобождаюсь от их обжигающей силы.
27
Райли
Сон ужасающе жесток.
Все начинается со стрельбы и становится хуже, повсюду разлетаются кровь и части тел. Я слышу крики и чувствую запах дыма. Здание, в котором я нахожусь, горит. Я пытаюсь бежать, но мои ноги бессильны. Стены загораются, затем загораются моя одежда и волосы. Моя кожа чернеет и отваливается от тела, как горящая бумага.
Я резко просыпаюсь со сдавленным криком, мое сердце бешено колотится.
— Все в порядке. Ты в безопасности. Я здесь.
Мал притягивает меня к своей груди. Он укачивает меня и бормочет успокаивающие слова по-русски, пока я дрожу и хватаю ртом воздух. Прижимаясь к нему, когда сон исчезает, я прячу лицо у него на груди.
Он мягко говорит: — В следующий раз, когда тебе приснится кошмар, напомни себе, что это сон. Это не реальность. Затем скажи себе, чтобы ты проснулась.
— Это не имеет смысла. Как я могу что-то сказать себе, если я сплю?
— Твое подсознание вспомнит, что я тебе говорил. С этого момента ты сможешь просыпаться от кошмаров. Это не избавит тебя от них, но поможет.
Я размышляю над этим, гадая, не снятся ли ему плохие сны, пока он не говорит:— Я собираюсь напонить ванну.
— Ты же недавно разве не принимал душ?
— Это не для меня. Это для тебя. Он отстраняется и проводит рукой по моим волосам. — От тебя воняет.
Я сухо говорю: — Это совсем не помогает.