Комплекс хорошей девочки (ЛП)

Или, может быть, он уверен, что сможет уговорить свою незрелую, безответственную, женоподобную подругу отказаться от покупки.
Горечь застилает мне горло. Я проглатываю ее, заедая кусочком камбалы с лимоном и чесноком.
— Разве это не звучит чудесно, — говорит моя мама с легким раздражением в голосе.
Одна из ее самых больших обид по поводу карьеры мужа — не то, чтобы она не пользовалась привилегией быть женой конгрессмена, — это вынужденная бедность, состоящая всего из двух загородных домов, в то время как все ее друзья всегда сбегают в свои частные шале в Церматте или виллы на Майорке. Папа говорит, что им нехорошо выставлять напоказ свое богатство, находясь на обеспечении налогоплательщиков — даже если подавляющее большинство семейных денег поступает от наследства и корпорации, из которой мой отец ушел, чтобы баллотироваться на пост президента, хотя он все еще заседает в совете директоров. Но внимание вызывает вопросы, а папа их терпеть не может.
— Она действительно многое терпит для него, — шутит Престон, ухмыляясь моей матери. — И она тоже. — Он кивает мне и находит мою руку под столом, чтобы сжать.
Я стряхиваю его руку и вместо этого тянусь за своим стаканом с водой.
Мое терпение на пределе. Раньше я так хорошо умела отключаться от этих разговоров. Отмахивалась от них как от безобидной шутки, чтобы мои родители были счастливы. Пока Престон развлекал их и все ладили, моя жизнь была бесконечно проще. Теперь, похоже, статус-кво больше не работает.
— Какие у тебя планы после окончания колледжа в следующем году? — спрашивает Престона мой папа. Он едва ли сказал мне два слова за весь вечер. Как будто я — повод увидеть их настоящего ребенка.
— Мой отец хочет, чтобы я был в штаб-квартире его банка в Атланте.
— Это будет отличная смена обстановки, — говорит папа, нарезая свой чертов стейк.
— Я с нетерпением жду этого. Я намерен узнать все о семейном бизнесе снизу доверху. Как все обрабатывается для поглощений и слияний.
— Как принимаются правила, — добавляет мой отец. — Мы должны кое-что подготовить к следующему сроку. Встретимся в Капитолии. На рассмотрение комитета вынесено несколько важных законодательных актов — участие в этих слушаниях было бы бесценным опытом. Посмотришь, как, так сказать, готовится колбаса.
— Звучит здорово, — говорит Престон, сияя. — Я был бы признателен за это, сэр.
Ни разу мой отец не предложил мне поехать в Вашингтон на день "возьми свою дочь на работу". Единственный раз, когда я переступила порог здания Капитолия, это ради фотосессии. Когда папу привели к присяге, меня провели в комнату с другими семьями, поставили в позу и тут же выставили за дверь. Другие неудачливые дети из Конгресса и я закончили тем, что бесновались по барам и клубам округа Колумбия, пока сын какого-то сенатора не начал избивать сопляка дипломата, и это превратилось в разборку между Секретной службой и иностранными силами безопасности.
— Жаль, что у вас с Маккензи есть только один год вместе в Гарнет, прежде чем вы снова расстанетесь. Но я знаю, что у вас все получится, — вмешивается мама.
— Вообще-то, — говорит Престон, — Маккензи присоединится ко мне в Атланте.
Я что?
— Гарнет предлагает полный онлайн план для получения степени, чтобы ей не пришлось менять колледж, — продолжает он. — Это всего лишь короткий перелет из Атланты, если ей по какой-либо причине понадобится посетить кампус.
Какого хрена?
Я таращусь на Престона, но он либо не замечает, либо ему все равно. Мои родители тоже не замечают моего растущего беспокойства.
— Это отличное решение, — говорит Престону папа.
Мама кивает в знак полного согласия.
Почему я вообще здесь, если мое участие в разговоре, в моей жизни совершенно излишне? Я не более чем украшение, предмет мебели, который они перемещают из комнаты в комнату. Это мои родители. Мой парень. Люди, которые якобы заботятся обо мне больше всего на свете.
И все же я чувствую себя совершенно невидимой. И не в первый раз.
Пока они болтают о главном блюде, не обращая внимания на мой экзистенциальный кризис, я внезапно вижу, как следующие пять, десять, двадцать лет моей жизни приближаются ко мне.
 
Не столько будущее, сколько угроза.
Скорее утверждение, чем возможность.
Но потом мне приходит в голову. Я больше не ребенок. Мне не обязательно быть здесь. На самом деле, меня абсолютно ничто не удерживает на этом месте. Мои мысли возвращаются к тому обеду с друзьями Престона, к тому, как девочки так спокойно относились к явным попыткам Себа заняться внеклассной фелляцией. А потом, позже, то, как Престон так легко простил меня за мою собственную неосмотрительность. Подсказки выстраиваются сами собой, и картина становится ясной.
Так чертовски ясно.
Отодвигая тарелку, я бросаю салфетку на стол и отодвигаю стул.
Моя мать поднимает взгляд, слегка нахмурившись.
— Извините, — объявляю я столу. — Мне нужно идти.
Ни секунды не колеблясь, я бросаюсь к двери, прежде чем кто-либо успевает возразить. Выйдя из ресторана, я пытаюсь замаскироваться в кустах возле стойки парковщика, торопливо вызывая такси, но мое укрытие — отстой, и Престон замечает меня в тот момент, когда выходит на улицу.
— Что, черт возьми, это было? — требует он.
Я делаю медленный вдох.
— Я не хочу с тобой спорить. Возвращайся внутрь, Прес. На сегодня все.
— Говори тише. — шикнув на меня, он хватает меня за локоть и тащит за угол, за пределы слышимости, как будто я ребенок, которого ругают. — Что, черт возьми, на тебя нашло?
Я вырываю свою руку из его хватки.
— Я больше так не могу. Ты, они — все это. Я так устала от этого, что меня разрывает от апатии. Там, внутри, я провела свой самый последний трах.
— Ты что, совсем сошла с ума? — Престон смотрит на меня в ярости. — Вот что это такое — эта истерика, гостиничный бред. Это стресс. Стресс первого года обучения начинает сказываться на тебе. Ты раскалываешься под давлением. — Он начинает кивать. — Я понимаю. Мы можем оказать тебе помощь, отправить в спа-салон или еще куда-нибудь. Я уверен, что мы сможем договориться с деканом о том, чтобы закончить твой семестр…
— Спа? — Я ничего не могу с собой поделать. Я взрываюсь, смеясь ему в лицо. В этот момент я не думаю, что он когда-либо знал меньше обо мне.
Он прищуривает глаза от моего издевательского смеха.
— Это не стресс. Это ясность. — Мой юмор угасает, я встречаюсь с ним взглядом. — Ты изменяешь мне, Престон.
Он хмурится.
— И кто тебе это сказал?
Это его ответ? Если я и сомневалась в этом раньше, то сейчас я в этом не сомневаюсь. Он даже не потрудился придумать опровержение?
— Ты хочешь сказать, что это неправда? — Я бросаю вызов. — Что ты не такой, как твой приятель Себастьян, который спит с девушками, которые не являются "подходящими женами", клянясь в своей вечной любви Крисси? Крисси, которую даже не волнует, что он спит с кем попало. — Я недоверчиво качаю головой. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не такой.
— Я не такой.
Но он не смотрит мне в глаза.
Я издаю резкий смешок.
— Вот почему тебя совсем не беспокоили действия Себа, верно, Престон? Потому что ты точно такой же, как он. И знаешь, что самое смешное? Я даже не сержусь. А должна бы, — говорю я ему, потому что во мне много злости из-за того, как он неуважительно относился ко мне сегодня вечером. — Я должна быть зла. Но сегодня вечером я поняла, что мне все равно.
— Ты не можешь порвать со мной, — строго говорит он, как будто говорит мне, что я не могу есть конфеты, потому что от них у меня сгниют зубы.
— Могу. И я это делаю.
— Забудь о том, что, по твоему мнению, я сделал. Это просто внеклассная чушь…
Опять это слово.
— Это не имеет никакого отношения к нашим отношениям. Я люблю тебя, Маккензи. И ты тоже любишь меня.
В течение многих лет я путала то, что у нас было, с любовью. Я действительно люблю Престона. Или, по крайней мере, я это чувствовала, в какой-то момент. Так все и началось. Я в этом уверена. Но мы никогда не были влюблены. Я приняла скуку за комфорт, а комфорт — за романтику. Потому что я не знала, что такое настоящая страсть. Я не знала, чего мне не хватает, каково это, когда ты не можешь сдержать себя, когда желание другого человека поглощает тебя так сильно, когда твоя признательность и привязанность к нему тотальны и безусловны.