Собственность Короля (СИ)

Шуба видит, что угодил в больное, скалится.
Доволен собой, тварь поганая?
Я легко могу превратить его рожу в такое отборное месиво, что даже уродец из «Ганнибала» будет на его фоне выглядеть настоящим красавчиков. Я буквально силой заставляю себя держаться от шубы на расстоянии, потому что если пушу в ход кулаки — уже не смогу остановиться. Но как бы сильно мне не хотелось превратить тушу этого гнойного пидара в бесформенную кучу говна — сейчас не время. И не место.
  
— Этот цыган сам приходит — куда хочет и когда хочет. — Откладываю в сторону карандаш, потому что он слишком остро заточен и буквально соблазняет воткнуть его Шубе в глаз, чтобы посмотреть — пробьет ли он черепную кость с внутренней стороны.
— Владик, Владик… — Прищелкивает языком в унисон со снисходительной улыбкой. — Помнишь, я говорил тебе, что в этом городе у вообще — в этой стране — у тебя есть только один способ не путаться у меня под ногами?
— Ты всегда нес так много пафосной хуйни, — морщусь, как будто перебиваю в уме длинный список всех его высеров. — Знаешь, это все такая блёвань, что даже вспомнить не хочется. Напомнишь?
— До их пор огрызаешься как маленький обиженный щенок.
Идея воткнуть в него карандаш с каждой секундой перестает казаться безумной.
Но… нет. Пока нет.
— А ты до сих пор такой же пафосный хуй, — щелкаю пальцами, как будто только сейчас это понял. — Ну раз уж ты приперся вместо своей «шестерки», то к тебе те же вопросы. Собственно, ровно три: завещание отца моей девочки, возмещение ей морального ущерба в денежном эквиваленте и, самое главное — какую часть твоей рожи ты готов отдать под пару крепких пиздюлин в качестве моральной компенсации мне за то, что твоя «говорящая голова» протянула грабли к моей девочке?
Рожа Шубинского так смешно вытягивается, что я уже почти жалею, что не держу. В руках телефон — снял бы и выложил в интернет, чтобы общество клепало ржачные мемы.
Аж, сука, на душе легче.
— Ты, блядь, совсем с катушек слетел?! — Его маленький глазенки начинают наливаться кровью, нижняя губа трясется как сиська козла. И плевать, что у козла нет сисек, потому что если бы они у него были — то это выглядело бы, мать его, именно так. — Ты забыл, кто тебя из говна вытащил, гнида подзаборная?! Тебя мамаша из своей грязной цыганской пизды выхаркнула, как паразита, ты вообще что из себя возомнил?!
Я умею себя контролировать.
Честное слово.
Но бывают моменты, когда просто тупо надо. Когда мозг понимает, что это доставит максимум из возможных проблем, но сердце говорит: да и хуй с ним, эта жизнь никогда не была простой для подзаборного gipsy (цыгана), зато въебать старому гандону от всей души и кайфануть прямо сейчас — я, блядь, это заслужил! Хотя бы тем, что не сдох, выжил и дорос до момента, когда козлина вроде Шубинского сама приковыляла мне в руки.
Так что, бля, о чем сожалеть?
Тем более, когда Шуба делает такой царский подарок — подходит ко мне слишком близко, стоя ровно с противоположной стороны стола, как большая наглая тварь, которую грех не вздрючить.
Я успеваю скинуть ноги со стола, перегнуться вперед и сцапать его за шиворот.
Крепко, сворачивая ткань рубашки в кулаке, пока ворот не натягивается вокруг сморщенной шеи предельно туго. Шубинский выкатывает глаза, размахивает руками, но я тяну его к себе. Выуживаю брюхом на столешницу, как рыбину.
Его щеки трясутся и багровеют.
Сжимаю еще сильнее, чтобы, сука, обоссался от страха.
— Влад… — хрипит и сопит, пуская слюни.
— Ух ты, уже прямо целый Влад? — Подкручиваю воротник еще сильнее, чтобы у гада окончательно развеялись иллюзии насчет того, что меня можно безнаказанно называть, блядь, «Владиком».
Правду говорят, что в старости человек снова возвращается в детство — тоже мочится под себя, ест пережеванную кашку и пускает слюни. Только есть милы старички-младенцы, а есть сморщенные пидары, как Шуба. Мир станет лучше, если я придушу его прямо сейчас. По крайней мере, больше ни одна американская принцесска не попадет в его поганые клешни, и не будет страдать от его старческих извращенных фантазий.
Шуба начинает сучить ногами, пытается вцепиться в мою руку своими сухими отростками, но я без труда их сбрасываю.
— Как ты меня назвал? — говорю нарочно шепотом.
— Вла… — тянет Шуба, но ему не хватает дыхалки закончить.
— Нет, ты меня назвал как-то иначе, — прищелкиваю языком.
Реально, хоть бы не придушить псину, потому что пиздец, как хочется.
— Давай, Шуба, ты же пришел показать, что крутой. Повтори, как ты меня назвал.
Он открывает рот, хватая воздух уже почти в агонии, но все-так еле слышно сипит:
— Цы… цыган…
Я немного ослабляю хватку, но не даю старику расслабиться — разворачиваю его на спину, прямо на столе. Перекрываю глотку предплечьем, и снова надавливаю. Даже если бы хотел позвать на помощь — не сможет.
— Да, Шуба, я — цыган. Мелкий пацан, которому всегда было похуй на всех и все, лишь бы было чё пожрать. Ты же знаешь, что я творил, да? Помнишь? И правда думаешь, что мне не плевать, посадят меня за одну твою мертвую тушу или нет? Серьезно веришь, что можно прийти на мою территорию, разбрасывать вокруг свое дерьмо — и спокойной уйти?
— Вла-а-а-а… — Он начинает задыхаться, превращаясь из чудесно-багровой сморщенной сливы с еще более «прекрасный» землисто-серый кусок еще более сморщенного говна. — Вла-а-ад… пусти-и-и…
— В смысле — «пусти»? Шуба, я охуевший цыган, и если ты думаешь, что мне сейчас не хватит смелости отправить тебя в могилу, то ты, козлина, ничего не знаешь о цыганах.
Он, кажется, то ли согласно кивает, то ли просто уже разговаривает с кем-то там, кого положено видеть в предсмертный час.
Я нехотя разжимаю кулак и брезгливо наблюдаю за тем, как Шуба пытается перевернуться обратно на живот, скатывается со стола и сползает на пол. Даю ему время прийти в себя, а то реально хватит удар, а мне потом доказывай, что это боженька постарался.
Когда Шуба трусливо отваливает к двери, я вопросительно приподнимаю бровь.
— Ты куда собрался? Я еще не высказался насчет компенсации, — подшучиваю вслед.
— Мы еще увидимся, Влад, — кашляет Шуба, хватаясь за ручку двери. — Посмотрим, что ты запоешь тогда.
И даже не дает сказать, что я думаю о его угрозах и на каком месте я их вертел.
Прошу секретаршу меня не беспокоить и полчаса никого не пускать.
Наливаю себе полный стакан и выпиваю залпом, чтобы горло сводило от крепкого алкоголя.
Проваливаюсь в кресло.
Одни проблемы от этих дедов из лихих девяностых — раздрочат, а потом морду в землю и хоть в жопу его еби, в самом деле, потому что выходить один-на-один у них кишка выпадает.
Пытаюсь сосредоточиться на чем-то хорошем, что обычно расслабляет.
Можно вспомнить тех классные подружек-блондиночек, с которыми пару раз отжигал в Дубаи, в люксе самой высокой «бетонной башни».
Или ту брюнетку со сделанными сиськами, которые так трясутся, когда укладываешь ее на спину, что где-то в мире точно случается землетрясение.
Но почему-то снова вспоминаю гостящий у меня Кокосик. И даже в больной, напичканной непереработанной агрессией фантазии, не хочется стаскивать с нее мою футболку.
Снова пытаюсь вернуться к блондинкам, но куда там — я даже запах вот здесь ее чувствую, буквально у меня на кончике языка, хотя только что влупил стакан ядреного виски, который напалмом выжег все мои вкусовые рецепторы.
Хорошо, что у Ани нет телефона, потому что конкретно сейчас у меня тупой самцовый порыв написать ей с предложением сфоткаться для меня топлес. Я бы даже подрочил на ее сиськи, чего уж там, тупо как будто в шестнадцать лет.
Запрокидываю голову на спинку кресла и громко ржу.
Хорошо, что у моей девочки нет телефона и она никогда не узнает, каким бессердечным похотливым ублюдком я могу быть.
А вот у блондинок телефон есть.
Боже, спасибо за это чудо прогресса.