Вадбольский (СИ)

— Вадбольский — сила, — сказал ревниво наблюдающий за нами Толбухин. — Медведяра.
— И я захекался, — признался я, — в самом деле не умею, но быстро учусь!
— На сегодня всё, — сказал Равенсвуд, — усваивай, а завтра ещё кое-что покажу. Но если так и дальше, скоро меня догонишь, а я неплохой саблист!
— А мечом поучишь?
Он посмотрел с интересом.
— Что, и с мечом никак?
— Так Гомер же без меча ходил! А Овидий так ваще в тоге, что круче хитона, но я ходил бы и здесь только в экзомисе, будь на то моя воля!
Толбухин зевнул.
— На всё воля Божья и Государя Императора. Пора ужинать, а потом можно и завалиться поспать. День был тяжелым, а ты меня ещё и вымотал.
Вообще-то устал так, что даже ложка с наваристым супом показалась тяжелой. В столовой народу маловато, большинство уже поужинали и разбрелись, за столами остались одни ботаники, они и сюда ухитрились притащить книжки, хотя это строжайше запрещено.
После ужина я потащился к спальному корпусу, устал, как бродячая собака. Толбухин и Равенсвуд быстро перекусили, сказали, что им нужно заскочить ещё в кабинет истории, и смылись, а я доедал неспешно, чувствуя как еда проваливается в желудок, а там начинает передавать калории моему измученному телу.
Да, теперь чувствую, проголодался, кишечник хоть и забрал как последние калории, так и микроэлементы, всё равно голодно квакнул. На раздаче то ли услышали, то ли по моему виду поняли, что так и не наелся, прислали полового с подносом, где меня обрадовала добавочная тарелка с гречневой кашей и бараньим боком, а также большой кружкой клюквенного киселя.
Я вознес хвалу Собакевичу, хороший у него вкус, умял и вторую порцию, и по дороге к выходу поблагодарил поваров и сообщил, что без их еды я ни никак бы не спас мир.
Солнце уже опустилось за горизонт, сверкали только шпили здания, да и те вскоре погасли, на брусчатку площади между корпусами пала приятная тень. Небо окрасилось в багровые цвета заката, большинство курсантов разошлись по делам, прогуливаются только совсем незанятые, за которых всю работу делают слуги.
Это тот именно час, когда курсистки выходят перед сном на свежий воздух, а к ним сразу же устремляются самые франтоватые и хвастливые, для которых так важно демонстрировать свои победы над женщинами. Да-да, здесь это так и называется «победить», «овладеть», «завоевать», чудаки…
Я обогнал одну такую группку, там семеро парней, с ними две девушки, точнее, это франты с ними, а те двигаются спокойно и надменно, обе породистые, аристократически прекрасные, где великолепно всё: лица, волосы, стать, высокомерный взгляд, гордая походка, не даром же самые отборные красавцы бока себе поотбивали хвостами, даже жопами виляют от усердия, скажи им «фас», порвут кого угодно, хоть директора Академии.
Среди них я сразу вычленил взглядом Ротбарта, он ожег меня ненавидящим взглядом, отвернулся, но что-то тихо-тихо сказал парням из их компании.
Я постарался пройти мимо незамеченным, почти удалось, я уже отдалился шагов на пять, как в спину донеслись слова, полные насмешки и превосходства:
— Это тот, который вообще саблю держать не умеет!
Да что же это такое, подумалось с тоской, ну сколько можно, одно и то же!.. Выпить и набить кому-то морду. Набить морду и снова выпить в честь победы. Самоутвердиться. Будто других способов нет.
Другой голос охотно поддержал:
— Да он же из сибирской деревни!
— Быкам хвосты крутил?
— Разве что козам…
А ведь с их развитием и в самом деле нет других способов самоутвердиться. Вот так затевать драки, а когда достигнут статуса зрелых особей, будут таскаться по салонам и обольщать там женщин, это же такое важное и нужное искусство.
Они шли следом и тупо изощрялись, кто скажет глупее, и каждый раз взрывались неестественным хохотом.
В конце концов злость росла-росла и плеснула через край. Я резко развернулся, все довольно гогочут, только девушки скользнули по мне равнодушными взглядами и величественно вперили их вдаль.
Ещё несколько курсантов оглядываются, но подойти не решаются, большинство смотрит либо безразлично, либо с презрительными ухмылками, ну что за дворянин, который не умеет фехтовать?
 
— Саблю держать не умею, — процедил я, — но это не значит…
Я умолк, спохватился, не надо доводить до конфликта, хотел отступить, но тот красавец блондин, что усерднее всех выплясывал перед девушками, гыгыкнул и заржал ещё громче.
— Ну-ну, тупое чучело, договаривай!
Несколько человек остановились, наблюдая за зарождающейся дракой, это же всегда интересно. В одной группке в центре я вычленил взглядом курсанта среднего роста. Широкоплечий, с хорошим породистым лицом, одет в мундир из самого дорогого в империи сукна, как тут же шепнул зеттафлопник, хотя на мой взгляд не отличить от того, что пошит в частной мастерской именно для этого курсанта.
Смотрит без вражды и брезгливости, но с интересом энтомолога, увидевшего интересного жука необычного вида.
Я сказал блондину медленно:
— Оскорблять незнакомого опасно, не знал? Лучше упражняйся на своих прилипалах. Сдачи не дадут, их знаешь, они знают тебя. Не выходи из зоны комфорта!
Он сказал с вызовом:
— И что ты сделаешь, тупое быдло?
Очень хотелось дать ему в морду, но ещё свеж разговор с директором, ещё одна драка — и вылечу, нужно хорошо следить за словами и жестами.
Я сделал голос жалобным:
— Ой, дяденька, только не бейте!
Он нахмурился, только что я хорохорился, а теперь разом сдал? Всё равно надо напомнить захудалому, кто здесь хозяева.
— Вот тебе первый урок, — заявил он громко и широко размахнулся.
По-моему, он хотел мне просто залепить увесистую оплеуху. Дать по морде открытой ладонью. Звонкая пощечина сиволапому укрепит его авторитет ещё и перед красавицами, повысит влияние на курсе, учиться поддерживать своё реноме нужно ещё здесь, пригодится в жизни.
Я мог ударить встречным, но нельзя, свидетели должны увидеть, кто начал, я отступил, ещё одна оплеуха, тоже мимо, наконец красавец озлился уже без показухи, и попер, молотя по воздуху сжатыми кулаками.
Уклонившись ещё, я ударил коротко и сильно. Челюсти, верхняя и нижняя хрустнули разом, из рта брызнула кровь. Он ещё тупо смотрел на меня, однако ноги подломились, рухнул там, где стоял.
Остальные уставились на меня застывшими глазами, глаза девушек расширились. Я чуть подождал, давая остальным франтам возможность вступить в драку, однако ни один не сдвинулся.
— Незнакомых, — повторил я с нажимом, — задирать опасно. Тем более, нападать. Все видели, что я только защищался?
Удаляясь, чувствовал на спине десятки пар взглядов, как враждебных, так и недоумевающих. Надеюсь, об этом случае узнают, мне же надо, чтобы перестали шпынять, ну не могу проглатывать обиды, всё мое воспитание против,
А ещё услышал, как тот курсант, у которого мундир из самого дорогого в империи сукна, сказал вполголоса соседям:
— Как-то Ломоносова четверо пытались ограбить в тёмном переулке, слыхали? Всех отдубасил, забрал деньги и даже одежку снял, в ближайшем кабаке пропил…
Ему возразили:
— Тогда ещё Щелей не было! А сейчас средний маг дюжину ломоносовых щелчком укомарит!
Дальше я не слышал, подумал с тревогой, что в самом деле надо что-то делать и в этом направлении. Аугментация пока что держит, но это с настоящими магами не сталкивался.
День прошёл в тревоге, вот-вот снова к директору, но на этот раз мой обидчик не побежал с жалобами, а директор, хотя наверняка сразу и узнал всё, промолчал, раз уж курсанты решили не вытаскивать свои разборки на его суд. Но, думаю, ещё один минус мне в моем деле поставил.
Когда вошёл в нашу комнату, Толбухин и Равенсвуд уже в постелях, вот-вот прозвучит отбой, Равенсвуд с блокнотом в руках, Толбухин с интересом читает «Санкт-Петербургские Ведомости», естественно, с последней страницы.
Я сел на свою кровать, со вздохом начал раздеваться. Трусов и трусиков эта эпоха не знает, мужчины спят в кальсонах из грубого отбеленного полотна с ленточками внизу, это чтобы завязывать вокруг щиколотки. В кальсоны переодеваются на ночь, а в холодное время их надевают под брюки.