"Фантастика 2025-64". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

Комната С-36. В центре стоит мышь лабораторная, человекоподобная — 1 шт.
— Какой интересный момент! Вы обратили внимание, насколько дольше просуществовал Элементаль Огня, стоило нам внести жаровню? — очередная группа претендентов на написание научных работ вовсю паразитировала в комнате С-36, наблюдая за результатами работы вспотевшей лабораторной мыши, роль которой была отведена мне.
  
Ораторствовал же всклокоченный профессор, лэр Ухти Гарингс.
Именно этому вивисектору от науки пришла в голову генитальная мысль на моём мелком Элементале проверить, как влияют на магическое создание самые разнообразные факторы. К таким факторам были отнесены источники огня, разнообразные горючие материалы и влажность помещения. Из высказываний профессора стало понятно, что мой мелкий питомец — идеальный объект для изучений природы Элементалей. Когда он вырастет, то сможет очень долго находиться рядом со мной, постоянно меняя форму и сам находя для себя источники роста и корм, а вот в таком зачаточном состоянии — он крайне прост и понятен. Сейчас у моего питомца практически два режима — включено и выключено.
Как по мне — генитально. В этом мире женские гениталии не совсем подходят для ругательств, им явно не хватает русской звучности и экспрессии, поэтому мне постоянно приходится использовать другие слова. Даже когда я ругаюсь почти что про себя, чтобы неблагозвучные слова не принесли мне недовольства местного божества, приходится довольно тщательно подбирать выражения.
После работ в искусственном тумане и опытов при мелком дождике, которые здесь устроил маг Воды, горе — учёные похватали свои записи, пока их тетради совсем не раскисли, и бросили меня одного посреди комнаты. Злого и вымокшего.
Гады!
Никому из них даже в голову не пришло поинтересоваться, как же я в таком виде буду до дома добираться.
Зря, очень зря я сегодня пришёл не в своём дорогом костюме от Джакомо. Он бы меня спас от дождика, но кто же знал, что взбредёт в голову нашей профессуре в этот раз. Сегодня хотя бы какое-то подобие методики прослеживалось, а до этого большинство наших встреч мне напоминало тыканье вслепую. Этакое изучение объекта эмпирическим путём.
— Ларри, запусти-ка его по той толстой доске, а потом, после отката, по этой армейской нагрудной пластине, — вот примерно так выглядели команды, которые выдавались ими за научную работу.
Они бы ещё пальцем в носу ковырялись, выдумывая всякую ерунду.
Спрашивается, а где теории, версии и осознанные цели исследований, которые стоило бы проверять сериями опытов? Нет их. Всё изучают методом тыка. Наблюдаю за «научной работой» со стороны и меня в тоску вгоняют так называемые «исследования».
Впрочем, мне ли жаловаться? Работу Академия оплачивает фантастически щедро, а выводы из многочисленных опытов я и сам могу сделать. Фактически, мне платят за то, что я в самых благоприятных условиях изучаю возможности своих же питомцев, причём иногда такие, что самому бы мне в голову никогда не пришли.
Притащив стул к жаровне, я развесил на его спинке тужурку, чтобы хоть немного подсохла.
От нечего делать вызвал сразу обоих Элементалей.
Комната С-36 — заповедное место Академии. Откуда здесь столько Силы, не знаю, но грех не потренироваться лишний раз, не экономя её расход.
— Ты у меня будешь майор Вихрь, — ткнул я пальцем в крутящегося передо мной Элементаля Воздуха, ожидающего команды, — Помню, книжка такая у моей бабушки была. Наверное, первая в моей жизни книжка, которой я зачитался так, что прятался с ней ночью под одеяло и читал, пока батарейки в фонарике не садились. А ты… — тут я задумался, — Ладно. Будешь Фениксом. Банально, но извини дружище, ты слишком на него похож, чтобы тебе другое имя давать. Как вам имена? Майор и Феникс. По-моему, звучит.
И тут я сам себе не поверил. Элементалям понравилось!
Это, что ли, ментальная связь с питомцами? Мало того, что они залетали — закрутились быстрее, так я ещё и ощущаю исходящее от них чувство довольства.
Теперь самое главное — не разбаловать их.
Мой личный опыт по воспитанию питомцев ограничивается Масюней, моей первой и единственной собакой. Вроде я, когда её завёл, и у дрессировщиков в нашем цирке консультировался, и интернет перелопатил, но всё равно собаку изрядно избаловал. Она это дело своим собачьим нутром прочувствовала и в некоторых моментах верёвки из меня вила. Зато и отвечала той собачьей преданностью, на которую вряд ли какое другое животное способно.
Собаки, которых сильно любят, готовы прыгнуть выше головы ради своего хозяина. И Масюня, в наших совместных цирковых номерах это частенько доказывала, порой пускаясь в такие импровизации на арене цирка, что уже мне приходилось быть ведомым и ей подыгрывать.
Ладно. Что-то я расчувствовался, ударившись в воспоминания.
Странное дело, вроде практически ни о чём не сожалею, попав в новый мир, а про собаку вспомнил, и в глазах защипало.
Опять же, если разобраться — то после смерти родителей у меня, того Сергея Вяткина, не было никого, ближе и роднее Масюни.
Как она там сейчас?
  
Глава 5
 
— Трам-ти-ту-та тирьям-пам-пам пабам-пабам, — напевал я мотив циркового марша, бодро шагая из клуба к нашему дому.
Если что — эту мелодию я в своей жизни слышал больше раз, чем любую другую. Именно с неё всегда начинается цирковое выступление. А когда этих выступлений по два в день, а в дни школьных каникул и по три — четыре, то сами понимаете — наслушался я этого марша Дунаевского до сыта до отвала. К ней у нас, детей цирковых артистов, даже свой вариант слов был придуман: — Советский цирк ваще циркастей всех цирков.
То, что мне не светит стать великим плагиатором, про которых в моём мире были сочинены тысячи книг, я заподозрил ещё в «Адской собаке». Больно уж непривычно звучала местная музыка, впрочем, воспринимаясь мной без боли и мучений.
Про то, что в местной гамме шестнадцать полутонов, а не двенадцать, как в моём мире, я достоверно узнал буквально вчера. До сих пор мне как-то не до музыки было, а на слух и эта неплохо воспринималась. Но первое же знакомство с местным музыкальным инструментом — пятиструнным подобием мандолины большенького размера, расставило всё по своим местам.
Все мои знания музыки из прошлого — коту под хвост. Скажу больше — свои мелодии мне лучше петь, оставаясь в одиночестве. Федр, как-то раз услышал мои рулады, исполненные в душевой, и попросил больше не заниматься вокалом в его присутствии. Ну, так-то да, по местным меркам и с их-то непривычными музыкальными интервалами, я попросту «в ноты не попадаю». Причём сразу во все, кроме первой.
Короче, чувствую я себя в этом вопросе не менее странно, чем портной, пришедший со своим метром и узнавший, что все выкройки и лекала ему надо будет теперь рисовать не в сантиметрах и миллиметрах, а в дюймах и прочих непотребных единицах, чуждых его навыкам и пониманию, а ткань покупать в саженях, аршинах и вершках.
Впрочем, мало кто знает о том, что легло в основу музыки моего мира. Мы все привыкли к тому, что петь можно только так, как у нас принято и никак иначе, и даже помыслить себе не можем, что существуют другие варианты звучания мелодий и аккордов.
Мне когда-то тоже сложно было себе представить, что во всём виноват Пифагор. Этот грек, с помощью своих последователей — пифагорийцев, построил звукоряд исходя из любимой им математики.
«Две звучащие струны дают консонанс лишь тогда, когда их длины относятся как целые числа, составляющие треугольное число 10 = 1 + 2 + 3 + 4, то есть, как 1:2, 2:3, 3:4,» — утверждали они, и положили это утверждение в образование звукоряда. Того самого, которым в моём мире до сих пор пользуются все известные певцы и композиторы, считая это правильным и единственно возможным решением. Знакомые всем семь белых и пять чёрных клавиш рояля — наглядное отражение греческого звукоряда. К слову сказать, довольно примитивного и не самого благозвучного, но привычного уху обитателей Земли и математически выверенного. У нас, землян, всё было просто — аккорд мажорный, аккорд минорный и пара — тройка других, от них же образованных. Освоил это дело на гитаре, выучил десяток дворовых песен — и ты король шпаны. Здесь всё не так — четыре условно мажорных построения аккордов и столько же минорных. И не все они сочетаются меж собой.