Ступени великой лестницы (сборник)

Строго поднятые брови мистера Уоллэса не дали раскрасневшемуся пастору закончить фразу.
— Я извиняюсь за несколько неудачное выражение, — иронически произнес пастор, и уже с раздражением добавил: — Однако, давайте кончать! Право я боюсь, что мне снова сделается дурно.
Мистер Уоллэс кивнул головой.
— К северу от горы Офир лежит единственная, проложенная голландским правительством дорога, ведущая к городу Паданг, или «городу-цветку», как его здесь называют, самому очаровательному месту западного побережья Суматры.
— Я это знаю, — сухо сказал мистер Уоллэс и резко добавил: — Я попросил бы вас на этот раз не бояться нарушить целость рисуемой вами картины, быть более кратким и… и не забыть указать мне с достаточной точностью, где именно вы впервые встретились с лэди Ван-ден-Вайден.
Глаза англичанина были спокойны и строги.
Пастор Берман напряг всю силу воли, чтобы не ответить грубостью дерзкому англичанину.
— Мне кажется, вы немного горячитесь, мой молодой друг, а это может только повредить рассказу. Уверяю вас, что ни от вас, ни от кого другого мне нечего скрывать… Потерпите немного, и вы узнаете все обстоятельства этой истории. Я прошу прощения, но буду продолжать свою повесть по начатой уже системе. Итак, мистер Уоллэс, я не солгу, если скажу, что город Паданг является настоящим цветком Суматры. Это центр, резиденция, так сказать, местной голландской аристократии. Паданг, по красоте да и по своему значению, уступает одной только Батавии, где, как вам известно, сконцентрированы все административные органы управления голландскими колониями и где изволит пребывать его высокопревосходительство господин генерал-губернатор, полномочный представитель моей августейшей повелительницы.
Пастор взглянул исподлобья на мистера Уоллэса, как бы желая убедиться, что его раздражающая медлительность достигает своей цели, и что последняя фраза, подчеркивающая полную независимость пастора от английских властей, окончательно вывела непрошенного гостя из себя.
Но ни один мускул не дрогнул на каменном лице англичанина, когда он, почтительно привстав и приложив руку к козырьку шлема, скучно и холодно сказал:
— Yes!
Пастор разочарованно вздохнул.
— Итак, я продолжаю. В конце июля или в начале августа 1906 г., я уже точно не помню, мне пришлось, по делам своей паствы, отправиться в Батавию, откуда я и должен был на обратном пути посетить город Паданг, так как иначе не попасть в Менанкабуа, куда я должен был заехать перед возвращением домой. В Паданге сходятся две дороги: одна, ведущая, как сказано, в Менанкабуа, другая — на Офир. Я так долго затруднял ваше внимание Падангом, так как именно здесь, после восьмимесячного странствования его по острову, я и встретился с Яном Ван-ден-Вайденом…
— И с его дочерью?
— Да, сэр, и с его дочерью!
Наступила минутная пауза.
Где-то далеко внизу, у поросшего лесом холма, раздалось рычание тапира. Мистер Уоллэс почувствовал тяжелую удушливость воздуха.
— Будет гроза, — сказал пастор Берман. — Белый тапир, встречающийся только на Суматре и Борнео, всегда кричит перед грозой. В другое время палкой не заставишь его заговорить.
Мистер Уоллэс взглянул на далекую цепь гор, над которой дрожали кровавые отсветы, увидал, как переползла, словно ящерица, с одной вершины на другую тяжелая, золотисто-зеленая молния, услыхал еще далекий и гулкий, но грозный и долгий раскат грома — словно недовольное рычание потревоженного зверя, — и, не меняя выражения лица, сказал холодно и скучно:
— Yes!
Пастор Берман внезапно заторопился.
— Разрешите, сэр, я закончу свою повесть. Когда разражается гроза, я серьезно заболеваю. Мне нужен покой. Постараюсь быть кратким и опускать мелочи. Впрочем… это как раз совпадает с вашим желанием… Не правда ли?.. Ну, вот! Не могу не сознаться, что обстоятельства, при которых я познакомился с Ван-ден-Вайденами. были совершенно необычны.
Прибыл я в Паданг почти ночью. Во всяком случае я был достаточно утомлен, чтобы тотчас же, как только закрылась дверь номера за провожавшим меня швейцаром Hotel d'Amsterdam, приступить к приготовлениям, предшествующим сну.
 
Однако не успел я достать из чемодана чистую ночную сорочку; как в дверь моего номера кто-то сильно постучал. Я только собрался еще ответить, как дверь уже оказалась открытой и вошел высокий, худой и жилистый старик, произведший на меня неприятное впечатление грубой, упрямой и непреклонной воли, как бы исходившей от всего его существа.
Он мне ярко напомнил сумрачную фигуру «Железного адмирала Адриана» с знаменитой картины Веласкеза, или какое-то темное полотно Ван-Дейка. Я отлично помню, эти сравнения сразу же пришли мне в голову, лишь только я увидел его. Глаза его светились гневом из-под его седых, тонко, как серп месяца, очерченных бровей; у него был длинный, с горбинкой, тонкий, породистый нос, и, я помню, меня поразили его руки. Они были красивы, выхолены, сухи, с длинными костлявыми пальцами, с надувшимися трубками вен. Они были надуты до того, что казалось, сейчас лопнут, и целым замысловатым лабиринтом, как толстой синей бечевкой, овивали его кисти. Мне думается, это признак сердечной болезни или постоянного гнева и раздражения. Гладко зачесанные назад волосы его были белы как снег, хотя можно было сразу сказать, что обладателю их не больше пятидесяти лет. Одет он был в туго облегающий его тощую фигуру охотничий костюм, за поясом которого висели, с одной стороны, кривой охотничий нож в серебряной оправе, усыпанной драгоценными каменьями, а с другой — кожаная кобура с торчащей из нее рукояткой кольта. В руке он держал хлыст.
Необычайно удивленный столь неожиданным визитом, я постарался не выдать своего волнения и спокойно попросил его сесть и объяснить мне цель своего прихода, если только он не ошибся и имел в виду свидание именно со мною.
Пастор снова умолк, видимо переживая что-то очень волнующее. Через некоторое время он заговорил снова.
— Я должен вас заверить, мистер Уоллэс, он был очень краток в разговоре со мною, — продолжал пастор, стараясь найти нужные краски для передачи того, что произошло, когда дверь его комнаты закрылась за неожиданным гостем. — Он сразу же отрекомендовался мне Яном Ван-ден-Вайденом, и мне стало ясно, что я буду иметь дело с одним из родовитейших и богатейших людей не только моей родины, но, может быть, и большей части земного шара. Ян Ван-ден-Вайден — прямой потомок первого короля Нидерландов Вильгельма I, вступившего на престол в 1815 году после несчастного Людовика Бонапарта, насильственно посаженного на трон своим всемогущим братом, Наполеоном I в 1806 г. Вся Суматра, я думаю, легко могла бы уложиться в одно из отделений объемистого кошелька этого человека.
Он с места в карьер ввел меня в курс дела, т. е., иначе говоря, объяснил мне цель своего внезапного вторжения ко мне.
Дело касалось его дочери, Лилиан… Ян Ван-ден-Вайден сразу же сообщил мне, что я обязан чести его видеть исключительно капризу его дочери, желавшей, во что бы то ни стало, увидеть меня. Очевидно, с целью самооправдания, он и начал с биографии своей дочери.
Рано лишившись жены, он отдал свою единственную дочь Лилиан на воспитание в одно закрытое учебное заведение, находящееся под покровительством самой королевы и в ведении одного из самых строгих монастырей.
Молодая девушка поражала своих воспитательниц послушанием и успехами, и уже шестнадцати лет блестяще закончила образование. По окончании учебного заведения, из которого в течение одиннадцати лет она никуда не выходила, Лилиан была доставлена к своему отцу, в его замок, находящийся недалеко от Амстердама. С этой минуты с молодой девушкой началось то странное и непонятное, что послужило причиною их посещения Суматры.
Ах, мистер Уоллэс, вам этого не понять, может быть, но уверяю вас: дьявол никогда не спит и точно знает, когда надлежит напасть на намеченную жертву. О, как бдительны должны быть мы все, дабы избежать его злых и могущественных козней.