Красная земля (СИ)

Оба были измазаны с ног до головы. Красная глина окрасила их и они походили на два окровавленных тела, которые неведомой силой были подняты из могил и теперь дрались в последнем после смертном бою. Кровь из рассеченного лба Ивана Павловича смешивалась с грязью, заливая ему глаз. Рябинин, тяжело опираясь на одну руку, второй стирал с лица землю и слюну. Его очки висели на одном ухе, но в его взгляде не было растерянности — только чистая ярость.
  
Они поднялись почти одновременно, с трудом удерживая равновесие на скользком склоне. Дыхание вырывалось клубами пара в холодном вечернем воздухе. Никто не говорил ни слова. Слова кончились. Остался только животный инстинкт — выжить и убить.
Рябинин бросился вперед первым, с низким рыком, пытаясь повалить доктора с ног. Иван Павлович встретил его ударом в корпус, но тот лишь глухо ахнул и вцепился в него, пытаясь заломить руку за спину. Они снова закружились, спотыкаясь о кочки и ямы, их ноги заскользили, разбрызгивая комья грязи.
Иван Павлович почувствовал, что силы на исходе. Боль в вывернутом пальце пульсировала огненной иглой, голова гудела от удара. Рябинин, казалось, черпал энергию из какого-то темного, неиссякаемого источника.
В очередной попытке вырваться Иван Павлович оттолкнул его, и Рябинин, поскользнувшись, отлетел на пару шагов назад. Его нога наступила на что-то твердое и скользкое, спрятанное в грязи. Он посмотрел вниз.
Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Рябинина мелькнуло нечто — не страх, а мгновенная, холодная оценка. Оценка шанса.
Он резко нагнулся. Его пальцы уткнулись в липкую холодную грязь и сомкнулись на том, что лежало там.
Он выпрямился. В его руке, грязный, но грозный, лежал наган Ивана Павловича.
— Ну вот ты и попался, доктор! — выдохнул Рябинин, улыбнувшись.
* * *
Анна Пронина остановилась. Иван Павлович отправил ее домой, но… Но как же он сам?
Ведь там может быть опасность!
Сердце ее сжалось. Она была командиром скаутов, она доложила, и теперь доктор пошел разбираться. Но что-то внутри подсказывало ей, что этого мало. Тот человек с усами был хитрым и опасным. Она видела это по его глазам, когда следила за ним. Он был как волк-одиночка, готовый на все.
Она не могла просто так остаться. Она вспомнила лицо доктора — усталое, но полное решимости. Он был одним из немногих взрослых, кто говорил с ней серьезно, не сюсюкаясь. Он доверял ей. А она, возможно, послала его в ловушку.
Анна развернулась и побежала по коридору, не в сторону выхода, а вглубь больницы, в небольшую комнатку, где сейчас жила и дежурила Аглая.
— Аглая! — ворвалась она в комнату, запыхавшись. — Беда!
Аглая, кормившая с ложечки кашей одного из выздоравливающих больных, вздрогнула и обернулась. Увидев перепуганное лицо девочки, она сразу же поставила тарелку.
— Анюта? Что случилось?
— Понимаете… Иван Павлович… он пошел туда! На кладбище! За тем путейцем! Я сказала, что видела, а он… — слова вырывались из Анюты пулеметной очередью. — А я боюсь… там опасно! Надо помочь!
— Позову Степана Викторовича, соседа. И мужиков! Пусть бегут к старому кладбищу, с фонарями! Доктору может понадобиться помощь!
— Спасибо! — ответила Аня и рванула прочь.
— Анюта? Куда ты? — крикнула она в коридор. Но там было пусто. — Анюта! Стой! Вернись!
Но девочка не обернулась. Она бежала быстро, легко, как могут бежать только дети, растворяясь в наступающих сумерках.
Анна не думала об опасности. Она думала только об одном: она должна быть там. Она первой обнаружила врага. И она не могла позволить доктору, который доверял ей, оказаться в беде из-за ее же доклада. Это было бы предательством.
Ей было страшно. Темнота за рекой была густой и недружелюбной. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял ее вздрагивать. Но она бежала вперед, ориентируясь по знакомым приметам — кривой березе у поворота, старой покосившейся бане.
Она знала эти места лучше любого взрослого. Она знала короткую тропку, которая вела не к главному входу на кладбище, а к обрыву над рекой, откуда открывался вид на всю запретную территорию.
Добравшись до обрыва, она затаилась в кустах орешника. Отсюда было видно и черную прорубь в ограде, и темный силуэт склепа. Но не это ее напугало.
Там, у обрыва она увидела двоих — Ивана Павловича и путейца. У противника в руках было оружие.
* * *
Рябинин ухмыльнулся, медленно поднимая наган. Грязь капала с холодного металла ствола.
— Ну что, доктор, доигрался? — его голос был хриплым, полным ненависти и торжества. — Нужно было раньше тебя грохнуть. Сразу, как сунулся не в свое дело. Да пожалел тебя — слишком уж ты смышлёный. А мне умные нравятся.
Иван Павлович видел, как палец Рябинина сжимается на спусковом крючке. Мысли исчезли, остался лишь слепой, животный инстинкт. Он не думал о смерти, о боли, о несправедливости. Он думал только об одном — остановить его.
Раздался оглушительный, раскатистый выстрел. Пламя на мгновение озарило злобное лицо Рябинина и склон, залитый известкой.
Но Иван Павлович уже не стоял на месте. Он рванул вперед, в отчаянном, безумном прыжке, как загнанный зверь, идущий на таран.
Пуля прожгла воздух у самого его виска, обжигая кожу горячим ветром. А потом он всей своей массой, с криком, в котором была вся его ярость и отчаяние, врезался в Рябинина.
Удар был страшным. Они оба, сцепившись в мертвой схватке, полетели назад, за край обрыва. Исчезла земля под ногами. Провалилось в пустоту небо над головой.
Их полет длился всего мгновение, показавшееся вечностью. Они падали, все еще сцепившись, в холодные, черные воды реки, что безмолвно ждала их внизу.
Вечернее небо, цвета свинца и пепла, низко нависло над долиной. Холодный, пронизывающий ветер гудел в оголенных ветрах деревьев на вершине обрыва, срывая последние пожухлые листья и унося их в надвигающиеся сумерки. Воздух был насыщен запахом влажной земли, извести и пресной, студеной воды.
Все было кончено.
Сам обрыв, изрытый и перекопанный, зиял свежими ранами. На его склоне, у самой кромки, лежало темное пятно — тело Рябинина, неестественно выгнутое на мелководье у самого берега. Его голова, ударившись о торчащий из воды валун, запрокинулась, и стекла очков, поймав последний отсвет угасающего дня, слепо и неподвижно смотрели в хмурое небо. Вода, подступая к его боку, лениво и равнодушно омывала его одежду, будто стараясь стереть сам след его присутствия.
Доктор же…
Река. Бурный, вздувшийся от осенних дождей поток. Вода, темная как чернила, с беляками пены на гребнях волн, мчалась с бешеной скоростью, сокрушая все на своем пути. Она с грохотом разбивалась о подводные камни, выбегавшие черными, скользкими спинами из воды, подмывала глинистые берега, с корнем вырывая прибрежные кусты. Ее голос был низким, мощным, непрерывным гулом — звуком чистой, неодушевленной, безразличной силы.
Именно в этой стихии, в самом ее центре, исчез Иван Павлович. Его тело, сметенное течением, уже скрылось из виду. Лишь на мгновение темный силуэт мелькнул на гребне волны, чтобы тут же исчезнуть в водовороте, затянутый стремительной, холодной пучиной.
Теперь река владела им безраздельно. Она не злилась и не радовалась. Она просто была — холодная, бездушная, неумолимая. И ее бурный, неостановимый бег в наступающую ночь был единственным ответом на вопрос, жив ли он. Ответом, полным леденящей душу неизвестности.