Медсестра-заклинательница

Эта площадка располагалась в середине старого жилого комплекса. Постоянно шли разговоры о его перестройке, но жители не могли прийти к общему согласию, поэтому он так и стоял запущенным. А игровая площадка выглядела совсем заброшенной. Бетонная допотопная горка занимала весь центр площадки. По ней трудно было скользить, поэтому и горкой-то ее назвать язык не поворачивался. Кое-как построенная в форме слона горка полностью выцвела и напоминала скорее дохлого слона с огромной головой, умершего стоя. Несколько лет назад покрытие площадки залили бетоном, а теперь оно было просто засыпано дешевым песком. Из крупного влажного песка тут и там торчали посторонние предметы. Сломанные качели. Ржавая железная перекладина. Многие получили на этой площадке травмы, поэтому теперь дети на ней почти не появлялись.
  
Там остался первый друг Ынён – Чонхён.
У Чонхёна из головы слегка сочилась кровь. Ынён тогда было пять лет. Хоть она и почувствовала, что что-то было не так, долго не могла этого осознать. Возможно, она поздно обо всем догадалась, потому что любила его. Да и как можно было его не любить? Он никогда не смотрел на других, только на Ынён. Ей нравилось, что стоило ей появиться на площадке, как Чонхён тут же бросался к ней, оставив все свои дела. И, в отличие от остальных детей, когда бы она ни пришла, он всегда был на площадке, из-за чего она решила, что он очень пунктуальный. Никакое веселье не шло в сравнение с играми вместе с Чонхёном. Не понимая происходящего, родители Ынён переживали, что их дочь разговаривает сама с собой. Они считали ее замкнутой. А Ынён, на самом деле, была общительной – просто по-другому.
Ынён узнала о Чонхёне случайно, когда соседка сверху рассказала ей о ребенке, который погиб, упав с горки. Она хотела ее этим напугать, а Ынён сразу поняла, что речь шла о Чонхёне. У нее открылись глаза, как только она поступила в школу. Именно в то время она потихоньку начала понимать, что ее родные и друзья живут, чувствуя твердую почву под ногами, а она должна была ходить по краю пропасти, куда, оступившись, могла провалиться в любой момент. Так Ынён стала видеть Чонхёна, который до сих пор выглядел как настоящий ребенок, в виде желе.
Даже после захода солнца за ним никто не приходил. Когда они встретились впервые, он был на голову выше Ынён, а теперь стал совсем маленьким по сравнению с ней. Из головы у него всегда шла кровь, но он не обращал на это никакого внимания.
Ан Ынён очень за него переживала, поэтому часто приходила на площадку с чипсами. Когда Ынён открывала упаковку, Чонхён со всех ног бежал к ней и с хрустом принимался жевать. Чипсов не становилось меньше, но звук был настоящим. Ынён по-прежнему нравилось общаться с Чонхёном. Это было уже после того, как в школе пошла молва, что Ынён – странная девочка. Она наивно полагала, что уже научилась умело различать живых от мертвых, но из-за этой самоуверенности часто допускала ошибки и все путала. Удивительно, но другие дети быстрее, чем сами привидения, заметили странность Ынён. Маленькая Ынён постепенно становилась молчаливой. Она сидела вместе с Чонхёном на площадке и ждала его маму, переживая, что та не придет, хотя она не была мертва. Родители Ынён сильно ссорились из-за состояния девочки. Иногда Ынён даже завидовала Чонхёну – его-то люди не боялись, в отличие от нее, хотя она этого совсем не заслуживала.
И после переезда в другой район, окончания школы и даже после того, как она устроилась на работу в школу, Ынён все равно ходила на эту площадку. Она всегда приносила чипсы – те самые, которые продавались во времена ее детства. Есть чипсы, которые продаются на протяжении многих лет, а есть те, которые исчезают из продажи почти сразу после появления. Ынён даже подумала, что чипсы, возможно, обладают каким-то секретом о жизни и смерти, о подъеме и спаде. О подобном мог бы подумать и Инпхё. Время, когда Ынён ела вместе с Чонхёном чипсы, было для нее временем полного расслабления и отдыха. Ынён, глядя на макушку Чонхёна, решила больше не думать ни о чем постороннем.
Чонхён, который совсем не рос, часто путался и принимал Ынён за ребенка.
«Давай соревноваться – кто дольше провисит вниз головой».
– При одной мысли об этом у меня уже кости болят. А у тебя даже кровь вниз не потечет. Я в невыгодном положении.
«Эх. Стала взрослой и скучной».
– … Мама до сих пор за тобой приходит?
«Да, кажется, иногда приходит. Она уже стала почти старухой. Однако в последнее время я часто забываю о времени».
– О чем ты?
«Порой мне кажется, что мама приходила вчера, а иногда – что никогда не придет. Иногда я и тебя вижу маленькой. Такая каша в голове!»
– А голова не болит?
Ынён протянула руку и сделала вид, будто вытирает с его головы кровь. Она каждый раз делала это, хотя знала, что все бестолку.
«Нет, не болит».
Чонхён, как ни в чем не бывало, грыз чипсы. На самом деле он не ест, как же тогда слышится звук? Ынён подумала о пистолете и мече, лежавших у нее в сумочке. Если Чонхён страдал бы от боли или нанес бы кому-нибудь вред, она бы давно стерла его в порошок. Однако Чонхён был совершенно безвредным. В общем, бывает смерть, когда умираешь в ужасных страданиях. А бывает, как у Чонхёна, словно мыло в форме розы, долго сохраняющее форму.
«Мне кажется, кукурузные чипсы в форме конуса были вкуснее, когда упаковка была в виде шестиугольника», – ворчал Чонхён.
– Странно, но наверно ты прав, – невольно согласилась Ынён. Возможно, наступит день, когда она не найдет на площадке Чонхёна, но она не могла понять: будет ей от этого грустно или нет. В последнее время Ынён даже думала, что Чонхён – это не тот самый ребенок, который погиб на площадке, а желе, созданное слухами о погибшем тут мальчике. Вполне возможно, что женщина, которую Чонхён считал своей мамой, не имела к нему никакого отношения. Тем более Ынён ни разу ее не видела, хотя приходила сюда уже более 20 лет.
«Ты же не моя мама, верно?»
– Что за глупости!!
«Я знаю. Просто спросил на всякий случай. Я теперь постоянно все забываю».
С появлением безопасных и удобных детских площадок все страшные слухи, связанные с этой игровой площадкой, почти полностью забылись. Может быть, от этого Чонхён постепенно исчезал. Ему, видимо, было очень грустно и одиноко в таком пустом месте. Можно взять его за руку и привести на другую площадку, где играет много детей, но тогда есть вероятность, что Чонхён в миг полностью рассыпется. Когда Ынён подумала об этом, у нее зазвонил телефон. Каждый раз, когда раздавался звонок, Чонхён пугался. Похоже, он никак не мог к этому привыкнуть.
– Хорошо, Инпхё.
Это звонил Инпхё, который предупредил ее, чтобы она не опаздывала.
«А кто это?»
– Это учитель, с которым я работаю.
«Ты уходишь? Больше не будем играть?»
– Извини. Я еще приду.
«Пообещай. Завтра?»
– Да, завтра.
Ынён соврала. Она, наверно, сможет прийти только через пару недель, хотя Чонхёну наверняка было все равно. Уходя, Ынён сунула ему в руку чипсы. По-прежнему раздавался один лишь хруст, но на лице Чонхёна появилось сытое довольное выражение. Ынён решила, что хорошо провела утро.
– Почему ты все время опаздываешь?
– Были кое-какие дела.
Она случайно опоздала, так получалось всегда, когда по пути ей встречались желе, и ей приходилось их ликвидировать. Невозможно пройти мимо того, что бросается в глаза. Ынён это доставляло массу неудобств. Ремень безопасности на пассажирском сиденье был очень тугим, казалось, он был недоволен, как и Инпхё. Видимо, это место обычно пустовало. Ынён и Инпхё разговаривали в основном о школе, но каждый раз их мнения расходились, и атмосфера царила напряженная. Пока они ехали, Ынён неистово спорила, но каждый раз осекалась, когда, прибыв в пункт назначения, Инпхё парковал машину на месте для инвалидов. Как можно называть его инвалидом, у него такая сильная защитная аура, что его, скорее, можно сравнить с бронечеловеком? Ынён казалось, что его нога и не проблема вовсе. Часто она не могла скрыть своего отношения, а Инпхё обижался. Ынён все время говорит, что я везунчик – один на сто тысяч. Однако у меня в последние дни все время болит таз, спина и даже плечи. Тоже мне экстрасенс!