Король холопов

— Ради Бога, не давайте ей притронуться к себе.
Но он не послушался и протянул ладонь. Баба, наклонившись над рукой, сдвинув брови, тряслась, бормотала, покачивала головой, вскрикивала. Наконец, начала плести.
— Что? Что? — спросил Добек.
— Она бормотала какую-то чепуху, как в горячке, она сама не знала, что она говорит, — ответил Рава. — Те, которые поняли, рассказывали, что она ему предсказала великую будущность, что королевство его станет сильным и могущественным и он станет наравне с императорами и наибольшими монархами в свете, а затем, насупившись, она добавила, что будет дальше! Над тобою кровь! Амадеи! Амадеи… Ты осчастливишь свой народ, земли твои расцветут, неприятель покорно упадет к твоим ногам, ты завладеешь его землями, но ты лично не познаешь счастья в жизни… Того, чего ты больше всего желаешь, Господь тебе не даст! Амадеи!..
  
Королевич, поняв немного, беспокойно спросил:
— Чего я так сильно желаю?
И она произнесла:
— Ни одна жена не даст тебе мужского потомка, и на тебе закончится твой род, а корона перейдет в чужие руки.
Мы хотели старуху прогнать, чтобы она не смогла больше говорить, но, докончив последние слова, она схватила себя за волосы и с криком «Амадеи!» убежала в лес. Отойдя немного, она начала бить себя рукою в грудь, указывая на себя и повторяя: «Амадеи!» Но королевич в это время уж был в шатре и ничего не видел и не слышал. Венгерцы, проходившие мимо, нам рассказывали, что она, вероятно, была из рода этих Амадеев. Мы думали, что он скоро об этом забудет, но пророчество это было подобно напитку, действие которого человек не чувствует в то время, когда его пьет, и лишь позже, когда хмель его начинает разбирать. С той поры король постоянно вспоминает об этом предсказании.
— Мало, что глупые бабы ворожат, — отозвался Добек. — На всякое чиханье не наздравствуешься! Откуда такая нищенка может знать, что Господь кому предназначает.
— Ну! Ну! Болтай на здоровье! — отозвался Рава. — Баба, нищенка, бродяга, кто знает, откуда она это берет, какой силой она обладает и кто ей эту силу дает, Господь или сатана, а ведь всем известно, что ведьмы знают будущее.
— Ты этому веришь? — рассмеялся Боньча. — Я, нет. За что Господь его будет наказывать, если он не виновен?
Кохан смолчал.
— Пускай он только женится, — добавил Добек, — я слышал, что он выбрал себе невесту по вкусу и по нраву, и когда у него родится сын, то старуха будет уличена во лжи.
— Да, — шепнул Кохан, — та, которую ему сватает чех; очень пришлась ему по вкусу, но какой прок от этого; говорят, что она его боится и не хочет.
Добек возмутился.
— Если б это было так, то пусть поищет другую, их достаточно. Лишь бы ему не сосватали опять немку. Немцев в роде Ганса фон Пфортена у нас слишком много наплодилось при дворе и в городах. Если б мы еще получили королеву немку, то с ней нахлынули бы придворные и челядь!.. Хоть удирай тогда на конец света.
Разговаривая таким образом, они не заметили, что при последних словах Добека медленно приблизился к ним мужчина, немного старше их обоих, высокий, толстый, шарообразный, с рыжеватыми волосами, с веснушками на лице, на котором выражались гордость и презрение, как будто он считал себя гораздо выше всех тех, на которых он смотрел, и стал подслушивать их разговор. Он вздрогнул, услышав в устах Добека свое имя: Ганс фон Пфортен. Это был немец, несколько лет уже находившийся на службе у короля; ему часто поручали устройство гонок и турниров по западному обычаю. Уверенный в расположении короля, вспыльчивый, гордый, он часто имел столкновения с Добеком Боньчей, который являлся судьей в его спорах с придворными.
Услышав то, что говорили о нем и о немцах, Ганс громко фыркнул и послал их к чертям.
Добек очнулся от изумления, взглянул на него исподлобья, улыбнулся и воскликнул:
— Посмотрите на этого шваба, как ему мои слова не пришлись по вкусу! А я тебе, проклятый немчура, еще раз повторю: Убирайтесь вы все отсюда к тому же самому дьяволу, о котором ты только что вспоминал, или обратно в свою страну. Вы нам тут на наших родных нивах воздух портите».
Немец, ворча, ухватился, за рукоятку меча.
— Молчи ты такой-сякой! — крикнул он. — Молчи! Немцы зловонный запах издают! А между тем вы вынуждены всему учиться у них! Чем вы были бы без нас? Чем? Вы бы до сих пор еще одевались в звериные шкуры!
Не дав ему окончить, Добек величественно с сознанием своего достоинства, без запальчивости поднялся со своего места.
— Наша земля тебя вскормила, ты питаешься нашим хлебом… Молчи, ты — проходимец! — сказал он повелительным тоном.
— Ты мне не можешь запретить говорить! — воскликнул Ганс возмущенный. — Нет, не можешь!
Сделав неожиданно шаг вперед, он вынул меч.
Добек не тронулся с места и не думал прибегать к оружию. Закусив губы и стараясь сохранить самообладание, он воскликнул:
— Ступай же прочь отсюда, пока ты цел! Трогайся живей, ты, немчура! Иначе плохо будет.
— С тобою плохо будет! — крикнул Ганс, поднимая меч, как будто собираясь напасть на беззащитного.
В мгновение ока Добек набросился на немца и, схватив его руку, в которой он держал меч, как железными тисками, он выхватил из его рук оружие и начал бить своего противника. Не успел тяжеловесный немец осмотреться, как он уже лежал на земле, а удары на него сыпались один за другим, пока железный клинок не разломался на куски. Ганс, припертый к земле, тщетно делал усилия, чтобы освободиться от Добка, обрушившегося на него всей тяжестью.
— Friede, Herr! Friede, Herr! [3] — стонал он, думая, что пришел его последний час, потому что Добек, давно точивший зубы против него, безжалостно наделял его ударами.
На этот шум сбежалась челядь, и со всех сторон прибежали слуги, женщины, придворные, которые, услышав непонятные для них слова, со смехом перевирая их, повторяли:
— Фредро! Фредро! Добка называют Фредрой! Что это означает?..
К счастью побежденного, Добек не был мстителен и не жаждал крови; поколотив изрядно свою жертву, он ее бросил, не желая над ней издеваться.
Поднимаясь со смехом с земли, Боньча взглянул на толпу, которая вдруг стихла, и, к ужасу своему, увидел короля, стоявшего на расстоянии трех шагов.
Казимир, возвращавшийся с охоты, услышав шум, сошел с коня и прямо направился к сборищу; грозно, но вместе с тем и с иронической улыбкой, он глядел на Добека, стоявшего перед ним, как преступник.
В эту эпоху своей жизни Казимир был очень красив. Высокого роста, хорошо сложенный, во цвете сил и здоровья, с благородным лицом, которому оттенок печали придавал особенную привлекательность, он имел в себе что-то величественное, смягченное необычайной кротостью, и вовсе не был горд.
Одетый в охотничий костюм с рожком, привешенным через плечо, с бархатной шапочкой на голове, в плаще и с мечом у пояса, Казимир стоял подбоченившись и переводил глаза с Боньчи на немца, который, весь в пыли, со стоном поднимался с земли и, увидев короля, обратился к нему с жалобой…
— Кто начал? В чем дело? — спросил Казимир, обращаясь к Кохану.
— Немец первый схватился за меч! — возразил Рава.
— Видишь, Ганс! — воскликнул король. — Ты получил по заслугам.
Боньче король погрозил пальцем.
— А ты, чуть что, готов людей убивать, — произнес он, обращаясь к Боньче, и, быстро отвернувшись от него, ушел.
Этим все кончилось; но в тот же вечер король в шутку назвал Боньчу «Фредрой», и это прозвище так и осталось за ним и впоследствии перешло на его род.
Один лишь Кохан догадался, почему Казимир так быстро возвратился с охоты: ожидали известий из Праги, от короля Яна и его сына, маркграфа Карла.
  
Казимир, благодаря всемогущему презренному металлу, помирился и заключил союз с королем Яном, с этим пылким, беспокойным воинственным рыцарем, предпринимавшим всевозможные походы и постоянно нуждавшимся в деньгах. Бывшие недавно враги теперь стали союзниками.