Король холопов

— Король!
В толпе господствовали два взгляда относительно короля и кающихся, прибытия которых ожидали. Все сторонники епископа и находившиеся под его крылышком роптали на Казимира и косо на него смотрели. Ему ставили в вину все зло и все бедствия, обрушившиеся на страну. Еще больше, чем против короля, были восстановлены против придворных и Кохана, клеймя его убийцей. — Там, там, — роптали слуги епископа, — разбойники… Пришли посмотреть, как за их грехи страдают другие… А им-то что?
  
Епископ, хотя с своей стороны еще не предпринял никаких шагов против бичевников, однако известно было, что он намерен как можно скорее избавиться от них и удалить их из Кракова.
Из известий, полученных в епархии о кающихся в Пруссии и Венгрии, о них составили плохое мнение, и духовенство вообще их осуждало, опираясь на буллу папы Клементия.
Из Швабии, Спиры, Страсбурга их повыгоняли, стараясь напугать, но чернь, несмотря на приговоры церкви, жадно льнула к тем, чье добровольное мученичество притягивало ее непреодолимой силой. В каждом что-то заговорило при виде этих кровью обрызганных, бездомных нищих, кающихся не за свои грехи, а за грехи целого света.
Боялись выступить против них с насильственными мерами и медлили. Они разбрелись по всей Польше, и их не преследовали, лишь с амвона иногда против них говорили, да и то после их ухода.
Недалеко от дома, в котором предполагали присутствие короля, и в который зашли ксендзы, стояла на панели в первом ряду известная всему городу Бася Свиняглова с раскрасневшимся лицом, взволнованная, беспокойная, порываясь каждую минуту сорваться с места.
Она была одета соответственно настроению этого дня в коричневое платье монашеского покроя, опоясана простой веревкой, с большими деревянными четками, на которых висел череп и крест. Коротко остриженные волосы на голове были покрыты вуалью, когда-то белого цвета, но от долгого употребления пожелтевшей и испачканной. Из-под платья видны были босые, израненные ноги, покрытые пылью. В руках она держала плеть и крест. Она стояла, как бы наготове присоединиться к тем, о которых она мечтала днем и ночью.
Она была не одна, потому что уже давно у нее был свой собственных двор, который ее повсюду сопровождал. Он состоял из нищенок, собиравших подаяние у церковной паперти, калек, убогих и разных кумушек, похожих на нее, которых она кормила и наделяла подарками, требуя от них, чтобы они покаялись и вернулись на путь истины.
Эта маленькая кучка, выделявшаяся из толпы, в которую посторонние старались не попасть, привлекала к себе взоры всех. В особенности указывали пальцем на разгоряченную Басю, громко о чем-то кричавшую, шептались о ней, передавая друг другу о ее жизненных авантюрах.
— Это дочь Свинягловы, которую выдали замуж за Матертера, за Фрица, — говорили некоторые шепотом. — Она здорово пользовалась жизнью, пока ксендзы ее не навели на путь раскаяния. К ней ездили из Среневита, она была и у короля, в молодости плясала и пела и, наконец, закончила слезами. — О, она была красавицей, — добавляли другие.
— Да и теперь она не дурна, — отзывались некоторые, — только она быстро состарилась. Ее теперь узнать нельзя. Я слышал, что они все спустили. Фриц пьет, а она, замаливая свои грехи, отдаст костелам все, что имеет.
Все следили за каждым движением и за каждым словом Баси.
— Смотрите только, она ведь мечется не как кающаяся, а как-будто бес в нее вселился.
Толпа, стоявшая со стороны Гродской улицы, вдруг зашевелилась. Это движение моментально передалось во все стороны, и как будто электрический ток прошел по всей толпе. Одни пятились обратно, другие проталкивались вперед, некоторые были прижаты к стене и воротам, в различных местах раздалось несколько криков:
— Идут, идут! Смотрите! Идут!
Любопытные поднимались на цыпочки.
Издали слышны были как бы пение и стоны, доносились голоса, производившие впечатление плача и жалоб. Но ничего еще не видно было, ничего — кроме обагренного кровью знамени, высоко развевавшегося над шумящей толпой.
Оно не имело формы хоругви; это был кусок холста, уже поблекший, на котором трудно было различить какой-нибудь рисунок. Вдали видны были другие меньшие знамена, на которых были нарисованы череп и изображены страдания Спасителя.
Эта процессия кающихся очень медленно продвигалась вперед, потому что полпа медленно расступалась, образовав проход, в котором показались рядами идущие бичевники. Впереди всех выступал мужчина с фигурой атлета, обнаженный до пояса, лицо и голова которого были закутаны в темный капюшон.
Он шел медленным шагом и плетью с железными крюками, которая была в его руках, он безжалостно хлестал свои плечи, на которых видна была засохшая кровь и свежеструившаяся.
Вид этого озверевшего палача, медленно шедшего и в такт песни безжалостно себя хлеставшего, был настолько страшен, что близко стоявшие с криком подались назад, как бы испугавшись, чтобы он их не схватил… Вслед за этим вождем шел другой мужчина, тоже в капюшоне, обнаженный до пояса, босой, с плетью в одной руке, а в другой он держал свиток пергамента. Все его тело было покрыто рубцами.
Вслед за ними двумя рядами шли мужчины и женщины, почти все с прикрытыми головами, некоторые с лицом наполовину открытым, полуголые и бичевавшие себя под звуки какой-то песни.
Песнь эта звучала, как молитва церковная в страстную пятницу, как жалобный плач у гроба Господня; но несогласованность голосов, плач и стоны, смешивавшиеся со звуками песни, свист плетей — все это превращало ее в дикий шум, наводивший страх.
В этом шествии кающихся не было ни серьезности, ни смирения, как это подобало бы людям сокрушенным. Некоторые из них кидались, как одержимые бесом, размахивали руками в воздухе, подпрыгивали, выкрикивали и всем своим телом как будто извивались от болей.
Некоторые лица, выглядывавшие из-под капюшонов, выражали распущенность, кощунство, опьянение; женщины, проходя мимо стоявших, угрожали сжатыми кулаками, мужчины, желая произвести переполох, наступали на толпу, которая с криком пятилась от них.
Весь этот сброд в грязных лохмотьях, истязавший себя, опьяненный до безумия, стонущий от боли, производил очень сильное впечатление, которому трудно было не поддаться.
Это не были заурядные люди; они выделялись по своим поступкам и чувствам и стояли выше общего уровня. Не считаясь с обычаями, не страшась ни мук, ни смерти, забыв обо всем, они отреклись от того, что другим было дорого и необходимо.
Своим окровавленным телом, израненными ногами, обагренными кровью руками, с дикими лицами, пылающими огнем, с воющими песнями, они вызывали ужас и страх.
В толпе глазеющих послышались какие-то крики… Несколько ободранных нищих, срывая с себя лохмотья, бросились к процессии, медленно направлявшейся к рынку, и смешались с бичевниками, продолжавшими петь и хлестать себя плетьми.
Хотя лица большей частью были закрыты, но по голому телу можно было определить возраст, род и происхождение.
Тут были и сгорбленные старцы с костистыми плечами, со сморщенной желтой кожей, на которой переплетались раздутые жилы, и которых можно было принять за мертвецов, вышедших из гробов, если б не свежая, струившаяся по телу кровь; рядом с ними молодое женское тело и исхудавшие тонкие плечи юношей; все они в каком-то диком беспорядке, хаосе, воспламененные, разгоряченные толкались, бросались с одного места на другое, хлестали и истязали друг друга… Некоторые женщины как будто нарочно срывали с себя одежду и почти совсем голые выставляли напоказ свои окровавленные плечи, гордясь ими, подобно тому, как в молодости гордились своим телом.
  
Когда процессия с песнями остановилась посреди рынка, произошло что-то невероятное, поразившее своей необузданностью. Проходившие мимо балаганов хватали со столов съестные припасы и похищали все, что им попадалось; некоторые ревом умышленно пугали детей, иные хватали близко стоявших за платье и тащили их с собой. Только шедшие в первых рядах держали себя серьезно, а остальные были нахальны и распущены.