Король холопов

Хозяйка задумалась.
— Я великая грешница, — начала она, — я недостойна милости Бога. Я о многом не знаю, но мне это публичное покаяние, эта жизнь отданная Ему, эта кровь, орошающая проезжие дороги — все это мне кажется таким прекрасным! Таким красивым!
Приор насупился.
— О! О! — прервал он. — Ты сама готова с ними пойти!
Бася вскочила с сидения и воскликнула:
— А! Да… Пусть только они появятся! Я брошу все… Я не выдержу, я пойду!
  
Ксендзы переглянулись; ксендз Павел замолк и, желая переменить разговор, сказал, что носились слухи о том, что король вскоре уступит, отлучение будет снято, костелы раскрыты, и снова раздастся звон колоколов. Хозяйка слушала довольно равнодушно.
— Король? — произнесла она без всякого смущения, — я его хорошо знаю! Ведь дьявол меня отвел к нему или, вернее, наушник его, Кохан, этот убийца, погубивший столько невинных душ. Я их обоих знаю. Король, в сущности, добрый и сострадательный, он только равнодушен к религиозным делам. Его, быть может, удалось бы навести на путь истины, если бы он дал себя увлечь. Он относится к жизни и ко всему равнодушно.
— Потому что слишком злоупотребляет жизнью, — произнес ксендз Иренеуш.
— Все это произошло, потому что у него нет сына, — добавила хозяйка, — и нет надежды на наследника; это ему отравило жизнь и лишило всякого желания жить.
— Лишая его потомства, Господь именно этим и наказывает его, — произнес ксендз Павел, — за то, что он ведет постыдный образ жизни. Хозяйка с опущенной головой слушала эти слова; слабый румянец появился на ее увядшем лице, свидетельствовавший о вызванных в ней воспоминаниях.
— Да, он виновен, да, — сказал толстый приор, — но наушник виновен больше его. На того падает вся вина, тот причина всего зла.
Бася мысленно где-то была в другом месте и спросила:
— У нас уже где-нибудь находятся эти бичевники?
Иренеуш улыбнулся.
— Будь спокойна, душа моя, — произнес он немного насмешливо, — не минуют они Кракова.
— Дал бы Господь! — вздохнула Бася.
За время разговора кушанье остыло, и приор указал движением руки, что охотно приступил бы к еде. Хозяйка придвинула к нему блюдо с мясом и своими исхудавшими руками начала наливать кубки.
Ксендз Павел, переглянувшись с товарищами, перевел беседу на другую тему. Хозяйка слушала его с уважением, но видно было, что она думала о чем-то другом. Погруженная в свои мысли, рассеянная, она машинально прислуживала гостям, не вмешиваясь в разговор — все ее мысли были заняты бичевниками.
Тихий Краков, погруженный в глубокую печаль вследствие отлучения короля от церкви, в один прекрасный летний день вдруг необыкновенным образом оживился.
В разных частях города люди, неизвестно по какой причине, как будто вызываемые каким-то паролем, беспокойно выбегали из домов, выглядывали через ворота, как бы в ожидании чего-нибудь, и, встревоженные, прятались. Некоторые пальцами указывали вдаль, иные, пошептавшись с прохожими, возвращались домой и закрывали ворота. На лицах всех выражались любопытство и волнение.
Перед костелом отцов доминиканцев стоял ксендз-приор вместе с отцом Иренеушем. Оба они были в плащах, как бы для выхода, но они, казалось, колебались пойти ли им или остаться на месте.
— Нам не зачем торопиться и идти на встречу к ним, — сказал ксендз Иренеуш. — Это — грешное дело, от которого городу и стране необходимо, как можно скорее, избавиться. Хотя приписывают духовному лицу, отцу Райнеру, что он первый призвал к покаянию и образовал секту этих бичевников, но я не верю тому, чтобы воспитанник Томаша создал подобную ересь… Плохие люди взяли хорошую идею и изгадили ее.
Приор пробормотал что-то, беспокойно оглядываясь.
— Райнер или не Райнер, — проговорил он со вздохом, как будто вся эта история причинила ему большую неприятность, — все это вздор. Люди испугались чумы.
— Да, несомненно это наказание Божье, — возразил Иренеуш, — но и это наказание, если новая ересь появится. Хотят создать новую веру! Кто? Какие-то безумцы!.. Уже три года тому назад папа осудил их…
— Мы только что об этом узнали, но и епископ тоже знает, — произнес приор, — им не дадут здесь расположиться, и их прогонят.
— Они сами нигде дольше одного дня не остаются, — возразил ксендз Иренеуш.
— Пойдем же посмотрим на это зрелище, — сказал приор со вздохом, — вчера сообщено, что они направляются сюда…
Они должны были быть уже здесь… Они, по всей вероятности, остановятся на рынке.
— Пойдем, — прибавил Иренеуш, — но зайдем в какой-нибудь дом и лучше будем смотреть издали, а то опять скажут, что это дело рук доминиканцев, и что мы с ними заодно.
— Пойдем к Вержинеку, — произнес приор, — там нас примут, и для всех хватит окон.
С этими словами они медленными шагами направились к рынку, устремив любопытные взгляды в даль. Улицы были наполнены толпами любопытных, на лицах которых выражалось не только любопытство, но и тревога, беспокойство и то необыкновенное чувство, которое испытывают люди при виде чрезвычайных необъяснимых явлений.
В натуре человеческой есть что-то такое, что делает ее податливой влиянию проявления глубоких страстей и глубокого чувства. Они в полном смысле этого слова заразительны. Часто человек старается защитить себя от них насмешками, недоверием, но в конце концов какая-то непонятная для него сила преодолевает его сопротивление, и когда такой огонь охватывает толпу и увлекает ее, единичные личности должны подчиниться и поплыть вместе с течением. Предстоящее зрелище, о котором рассказывали те, которые его видели и которые о нем слышали, внушало опасение слабым натурам; они боялись, что увлекутся примером и, не сознавая того, что они делают, бросят свои дома и присоединятся к кающимся.
Поэтому они прятались по домам, но любопытство одерживало верх.
Вся эта толпа, умышленно собравшаяся около костела Пречистой Девы и на рынке, имела перепуганный вид и молчала. Все были собраны в одну кучу, как будто искали защиты один от другого. Их тревожные взгляды были устремлены в ту сторону, откуда ждали прихода бичевников. В тесной толпе царила гробовая тишина, изредка прерываемая шепотом и бормотанием.
Не только улицы, ведущие к рынку, и панели возле домов были переполнены, но и во всех окнах было множество зрителей.
Преобладали преимущественно женщины и дети.
День был знойный, воздух удушливый; темные густые облака неслись по небу, и солнце, пробивавшееся сквозь облака, сильно пекло.
Чернь, не поместившаяся на улицах, в некоторых местах забралась на лестницы и расположилась на крышах домов.
Ксендз приор и Иренеуш с трудом протолкались через тесную толпу к дому Вержинека; из уважения к их духовному сану им уступали дорогу. Как только они прошли, расступившаяся толпа моментально тесно сомкнулась, и стоявшие в первых рядах из боязни потерять место, с которого лучше всего было видно, всеми силами старалась удержать за собой свои прежние места. Приор, сильно уставший от ходьбы, поднял свои отяжелевшие веки к окнам дома, к которому они направлялись. То, что он увидел, не предвещало удачи: все окна были заняты. Несмотря на это, оба ксендза вошли в дом, так как они нигде не нашли бы лучшего, более безопасного места.
Сени были переполнены не мещанами, но рыцарями и людьми, по одежде которых можно было видеть, что они принадлежат к двору короля. Между ними узнавали королевских слуг.
Стоявшие на улице шептались о том, что сам король черным ходом пробрался в дом, чтобы посмотреть на этих кающихся, о которых было столько разговоров.
Действительно, присмотревшись внимательно к окнам квартиры Вержинека, можно было заметить за занавесками, наполовину спущенными, костюмы и лица, которых привыкли видеть в свите короля. Но сам король, по всей вероятности, если он там был, не хотел, чтобы его видели и стоял за занавеской; глядевшие на окно догадывались о его присутствии, потому что иногда занавес колыхалась, из-под нее показывалась белая рука и исчезала. Толкая друг друга, шепотом передавали из уст в уста: