Фиеста (И восходит солнце)

– Роберт, – сказал я и потрепал его по плечу.
Он поднял на меня глаза. Улыбнулся и моргнул.
– Я сейчас говорил во сне?
– Вроде того. Но неразборчиво.
– Боже, какой скверный сон!
– Тебя машинка убаюкала?
– Должно быть. Я совсем не спал прошлую ночь.
– Почему?
– Разговаривали, – сказал он.
Я живо это представил. У меня скверная привычка представлять друзей в постельных сценах. Мы отправились в кафе «Наполитен» – пить аперитив и смотреть на вечернюю толпу на бульваре.
   
• ГЛАВА 3 •
 
Был теплый весенний вечер, и когда Роберт ушел, я остался сидеть за столиком на террасе «Наполитена» и смотрел, как темнеет, и зажигаются вывески и красные с зеленым светофоры, и как бродят толпы людей, и кэбы цок-цокают вдоль сплошного потока такси, и как бродят пуль [11], по одной и парами, высматривая, где бы поесть. Смотрел, как мимо столика прошла хорошенькая девушка, смотрел, как она пошла вверх по улице и скрылась из виду, и смотрел на другую, а потом увидел, как первая идет назад. Она снова прошла мимо меня, и я поймал ее взгляд, и она подошла и села за столик. Подошел официант.
– Ну, что будете пить? – спросил я.
– Перно.
– Это вредно маленьким девочкам.
– Сам ты маленькая девочка! Dites garçon, un pernod [12].
– И мне перно.
– В чем дело? – спросила она. – На вечеринку собрался?
– А то. Ты тоже?
– Не знаю. В этом городе никогда не знаешь.
– Не нравится Париж?
– Нет.
– Почему не уедешь куда-то еще?
– Нет никакого «еще».
– Похоже, ты счастлива.
– Охренеть, как счастлива!
Перно – это зеленоватое подобие абсента. Когда разбавляешь его водой, он мутнеет. На вкус как лакрица и здорово бодрит, зато потом так же здорово пьянит. Мы сидели и пили, и вид у девушки был хмурый.
– Ну как, – сказал я, – оплатишь мне обед?
Она усмехнулась, но не засмеялась, и я понял почему. С закрытым ртом она могла показаться красавицей. Я заплатил по счету, и мы пошли. Я кликнул кэб, и возница натянул поводья, встав у тротуара. Мы уселись в фиакр и покатили, медленно и плавно, по Авеню-дель-Опера – широкой авеню, сияющей огнями и почти безлюдной, – мимо закрытых магазинов с освещенными витринами. Мы миновали редакцию «Нью-Йорк-геральд», с окном, заставленным часами.
– Зачем так много часов? – спросила девушка.
– Они показывают время по всей Америке.
– Не выдумывай.
Мы свернули с авеню на Рю-де-Пирамид, через оживленную Рю-де-Риволи, и через темные ворота въехали в Тюильри. Девушка прильнула ко мне, и я приобнял ее. Она подставила лицо для поцелуя. Коснулась меня одной рукой, но я отвел ее руку.
– Не беспокойся.
– В чем дело? Ты нездоров?
– Да.
– Все нездоровы. Я сама нездорова.
Мы выехали из Тюильри на свет и переехали Сену, а затем повернули на Рю-де-Сан-Пер.
– Тебе не надо было пить перно, если нездоров.
– Тебе тоже.
– Мне это без разницы. Женщине это без разницы.
– Как тебя звать?
– Жоржетт. А тебя как зовут?
– Джейкоб.
– Это фламандское имя.
– И американское.
– Ты не фламандец?
– Нет, американец.
– Хорошо, не выношу фламандцев.
Мы уже подъехали к ресторану. Я велел коше [13] остановиться. Мы вышли, но Жоржетт не понравилось это заведение.
– Не бог весть что для ресторана.
– Не спорю, – сказал я. – Может, ты бы предпочла «Фуайо»? Садись в кэб – и вперед.
Я взял ее с собой из смутно-сентиментального соображения, что было бы славно поесть вдвоем с кем-нибудь. Я давно не обедал с пуль и успел забыть, как скучно с ними бывает. Мы зашли в ресторан, прошли мимо мадам Лавинь за стойкой и заняли отдельную кабинку. От еды Жоржетт повеселела.
– Здесь неплохо, – сказала она. – Не шикарно, но еда приличная.
– Лучше, чем найдешь в Льеже.
– Брюсселе, хочешь сказать.
Мы распили вторую бутылку вина, и Жоржетт стала шутить. Она улыбнулась, показав все свои плохие зубы, и мы чокнулись.
– А ты ничего, – сказала она. – Жаль, что ты нездоров. Мы с тобой ладим. Все же, что с тобой такое?
– Ранили на войне, – сказал я.
– Ох, эта грязная война!
Мы бы, наверно, продолжили обсуждать войну и согласились, что это, по большому счету, бедствие для цивилизации и лучше было бы не воевать. Я уже скучал. Но тут кто-то окликнул меня издали:
– Барнс! Эгей, Барнс! Джейкоб Барнс!
– Друг зовет, – объяснил я и вышел из кабинки.
За большим столом сидели Брэддокс и компания: Кон, Фрэнсис Клайн, миссис Брэддокс и еще несколько незнакомых мне человек.
– Ты ведь пойдешь танцевать? – спросил Брэддокс.
– Танцевать?
– Ну как же, в дансинг, – вставила миссис Брэддокс. – Ты разве не знаешь, мы их возродили!
– Ты должен пойти, Джейк, – сказала Фрэнсис с дальнего конца стола. – Мы все идем.
Она сидела с прямой спиной и улыбалась.
– Конечно, он идет, – сказал Брэддокс. – Садись, Барнс, выпей с нами кофе.
– Ладно.
– И подругу с собой приводи, – сказала миссис Брэддокс, смеясь.
Уроженка Канады, она отличалась типично канадской простотой.
– Спасибо, мы придем, – сказал я и вернулся в кабинку.
– Кто твои друзья? – спросила Жоржетт.
– Писатели и художники.
– Их полно на этом берегу.
– Даже слишком.
– Согласна. Но некоторые хорошо зарабатывают.
– О, да.
Мы доели и допили вино.
– Идем, – сказал я. – Выпьем кофе с остальными.
Жоржетт открыла сумочку, тронула лицо пуховкой раз-другой, глядя в зеркальце, подкрасила губы помадой и поправила шляпку.
– Хорошо, – сказала она.
Мы вышли в общую комнату, полную людей, и Брэддокс встал, как и остальные мужчины за столом.
– Хочу представить мою невесту, – сказал я, – мадмуазель Жоржетт Леблан [14].
Жоржетт улыбнулась своей прекрасной улыбкой, и мы всем пожали руки.
– Вы родственница Жоржетт Леблан, певицы? – спросила миссис Брэддокс.
– Connais pas [15], – ответила Жоржетт.
– Но у вас одна фамилия, – настаивала миссис Брэддокс простодушно.
– Нет, – сказала Жоржетт. – Вовсе нет. Моя фамилия – Обэн.
– Но мистер Барнс представил вас как мадмуазель Жоржетт Леблан. Я в этом уверена, – настаивала миссис Брэддокс, увлекшаяся французской речью и переставшая понимать, что говорит.
– Он дурак, – сказала Жоржетт.
– Ах, так это была шутка! – сказала миссис Брэддокс.
– Да, – сказала Жоржетт. – Смеха ради.
– Ты слышал, Генри? – Миссис Брэддокс обратилась через стол к Брэддоксу. – Мистер Барнс представил свою невесту как мадмуазель Леблан, а на самом деле она Обэн.
– Ну конечно, дорогая! Мадмуазель Обэн, я очень давно ее знаю.
– О, мадмуазель Обэн, – обратилась к ней Фрэнсис Клайн и затараторила по-французски, очевидно, не испытывая, в отличие от миссис Брэддокс, горделивого изумления оттого, что и вправду говорит по-французски. – Вы давно в Париже? Вам тут нравится? Вы ведь любите Париж, не так ли?
– Кто это такая? – Жоржетт повернулась ко мне. – Я должна с ней говорить?
Она повернулась к Фрэнсис, сидевшей сложив руки и улыбаясь, вскинув голову на длинной шее, вот-вот готовой сказать что-то еще.
– Нет, мне не нравится Париж. Здесь дорого и грязно.
– Правда? А я нахожу его чрезвычайно чистым. Один из самых чистых городов во всей Европе.
– А я нахожу его грязным.
– Как странно! Но вы, возможно, пробыли здесь не слишком долго?
– Я пробыла здесь достаточно долго.
  
– Но здесь встречаются симпатичные люди. Это следует признать.
Жоржетт повернулась ко мне.
– Симпатичные у тебя друзья.