Агент

— Куда?
— На Путиловский!
На Путиловский так на Путиловский. Выйдя на Знаменскую площадь, Авинов стал искать средство передвижения. Трамвайный вагон он увидел сразу — и понял, что стоит тот давно, как на якоре. Потеряв Царицын, большевики лишились и нефти, а без неё электростанция не давала тока. Остановились трамваи, погасли лампы, замерли автомобили. Редкие пролётки сновали по улицам бывшей столицы, подводы да верховые. А нету лошади — ходи пешком…
  
— Едут! — сказал Алекс.
С Невского на Лиговскую вывернула полузабытая питерцами конка — пара здоровенных меринов тащила вагончик с выбитыми стёклами.
— Садимся!
Конка везла мобилизованных рабочих — угрюмых, злых дядек. На заскочившую троицу они смотрели без интереса или вовсе отворачивались.
Вдоль Обводного канала вагончик дотащился до Балтийского вокзала, а там Авинов со товарищи пересел на подводу скучного крестьянина из деревни Емельяновки, соседствующей с Путиловским заводом.
Крестьянин долго и нудно жаловался на жизнь. Раньше, дескать, сдавал угол путиловцам, по три метра «гробовых» [168] выделял на душу населения. Платили мало, а всё ж доходец имелся. А нынче ни денег у трудяг, ни самой работы, зато большевики совсем озверели — мало им «чеки», так они ещё ревтройки [169] удумали!
Авинов сидел на телеге, свесив ноги, и не особенно слушал возницу. Интереснее было наблюдать за Петроградом. «Красный Питер» усиленно готовился к обороне — город разбили на районы, руководимые революционными штабами, важнейшие пункты опутывали колючей проволокой, на площадях и перекрёстках устанавливались орудия, укреплялись каналы, скверы, стены, заборы и дома, на окраинах и вдоль Невы рыли окопы, а улицы перегораживались баррикадами.
Тревожно было в Петрограде, страшно. Голод, холод, холера подкашивали даже крепких и стойких. [170] Паника и растерянность сверху донизу и снизу доверху.
За Нарвской заставой подвода выехала на Петергофское шоссе, от коего отходили улицы и переулки, упиравшиеся в огороды, пустыри, болота.
Трубы Путиловского дымили, работа шла — а куда было рабочим деваться? Не выйдешь на смену сам — мобилизуют. У заводских ворот топтались караулы из мастеровых, вдоль высоких заборов вышагивали патрули — из прокатчиков, сварщиков, кузнецов.
— Нам сходить, — усмехнулся Авинов, соскакивая с подводы.
Пройдя к воротам, он поинтересовался у рабочих, чьи руки привычно оттягивали ремни винтовок за плечами:
— Товарищ Сталин здесь? Я комиссар…
— Комисса-ар? — перебил его усатый пролетарий в новенькой телогрейке. — Пошли, раз комиссар. Проводим!
— Далеко нарком?
— Где завком, — буркнул усатый. — Савелий и ты, Кирюха, со мной.
Так и пошли, трое на трое, пока не вышли к заводскому комитету, у крыльца которого волновалась огромная масса народу — тысячи три-четыре, не меньше. Выступал комендант Путиловского, он же председатель заводской ревтройки. За гомоном толпы речь его почти не достигала ушей Кирилла, хотя и вслушиваться особо было не во что. Комендант вещал о «золотопогонниках-генералах, ведущих белогвардейские банды на Красный Питер, несущих цепи рабства и насилие для рабочего класса…»
— Будя с нас! — раздался вдруг крик. — Наслушались!
— Хлеба давай!
— Хле-еба-а!
— Это чё за норма — полфунта на купон?
— Мне моей зарплаты на два дня хватает!
— Посокращали всех, а как белые полезли, так сразу мобилизация у них!
— Долой!
— Доло-ой!
Дюжий вальцовщик поднялся на крыльцо и с размаху вмазал коменданту в челюсть. Тот так и кувыркнулся через хлипкие перильца — толпа раздалась — и тут же сомкнулась, верша расправу.
— Товарищи! — неожиданно закричал провожатый Авинова. — Мы ещё одного комиссара заловили!
— Сюда его, до кучи! — поднялись голоса.
— Кончать их всех к такой-то матери!
— Натерпелись!
Кирилл рванулся в сторону, выхватывая маузер и проклиная свою расхлябанность. Думал ты много, комиссар, в облаках витал — и довитался!
Сбоку подлетел плечистый Кирюха, спеша вмазать комиссару прикладом в зубы. Авинов мгновенно пригнулся, делая путиловцу подсечку. Тот грохнулся, оброненную винтовку тут же подхватил Исаев.
Орущая толпа стала обтекать троицу, грозя недолгой, но мучительной смертью. Двое схватили Алекса, Кирилл съездил одному по зубам, на смену выбывшему подоспели трое…
Елизар Кузьмич не сплоховал — орудуя то прикладом, то стволом трёхлинейки, он отбил Лампочку и заорал:
— Вы что творите?! Мы ж свои!
— Комиссаров — на фонарь! — закричал кто-то шибко грамотный, и толпа угрожающе нахлынула на Авинова.
Исаев дважды выстрелил под ноги путиловцам и вскинул винтовку.
— Не комиссар это! — заорал он. — А белый офицер! А я у него ординарцем!
Толпа, будто волна прибойная, отхлынула. Кирилл похолодел.
— Скажите им, ваше благородие! — обернулся к нему Исаев.
Авинов молча сунул маузер в кобуру и поднялся на крыльцо. Оглядев притихших людей, он чётко отдал честь.
— 3-го Дроздовского полка капитан, — представился Кирилл. — Честь имею!
Толпа заревела, колыхаясь, будто всамделишные волны. Кое-где и «водовороты» закрутились — это наиболее накалённые путиловцы сцепились в «политической борьбе».
— Говори, ваше благородие! — послышался крик.
— Говори! Говори! — зашумела добрая тысяча народу.
Авинов прикинул, что форс-мажорные обстоятельства позволят ему оправдаться перед Сталиным. Дескать, пришлось красному комиссару срочно перекраситься в белый цвет, а то не сносить бы ему головы… Ну это на самый крайний случай, когда, как говорится, не отвертишься. Пока же всё вроде нормально — его тут никто не знает. А после того, как он побреется и переоденется, и не узнает… Или не опознает. Ну это уж как карты лягут…
— Я тут краем уха слыхал, как ваш комендант брехал про золотопогонников… — начал Авинов. — Особенно мне понравилось про «цепи рабства и насилие для рабочего класса». Враньё это! На екатеринодарском заводе «Кубаноль» ваши товарищи работают по восемь часов в день, получая по сто шестьдесят, по двести рублей в месяц! Чёрный хлеб там стоит двенадцать копеек, белый — двадцать, говядина идёт за рубль десять кило, масло за три двадцать, чай — восемнадцать рублей, молоко — сорок копеек за штоф, [171] мыло по рублю за фунт. [172] И так по всему Югу России — на новороссийской «Судостали», на царицынском «Урал-Волге», на бакинском «Бранобеле», на николаевском «Наваль-Руссуде»! Врать не буду, марципанами, рябчиками и ананасами рабочие на Белом Юге не объедаются, но и нет такого, чтобы дети трудящихся мёрзли и голодали! И это вас тут мобилизуют большевики, чтоб их Советскую власть спасали, а по ту линию фронта рабочие сами идут в Белую гвардию! Ижевская рабочая дивизия, Воткинская рабочая дивизия, Мотовилихинская, Сормовская — вон их сколько! — набрав воздуху побольше, Кирилл выдал: — За Советы без большевиков! Даёшь Путиловскую рабочую дивизию!
Когда штабс-капитан выкрикивал лозунги, то целью имел лишь собственное спасение да убережение от смерти друзей своих, однако того взрыва энтузиазма, свидетелем коему стал, он не ожидал.
— Даёшь! — грянули путиловцы. — Даёшь! Даё-о-ошь!
На пике эмоций рабочие перебили навязанную им заводскую ревтройку и тут же выбрали свою — из вальцовщика Егора Вожжеватова, кузнеца Николая Стратофонтова и слесаря Максима по кличке Люфт.
  
Вся тройка засела вместе с Авиновым в нетопленом завкоме.
— Так был тут Сталин или не было его? — уточнил Кирилл.
— Был! — кивнул Люфт.
— Сбежал, зараза, — прогудел Вожжеватов.
— Это плохо, — нахмурился Авинов. — Тогда он пошлёт сюда матросов… Если уже не послал! И пушки может подтянуть…