Не потревожим зла
Но их интересовало совсем другое.
— По какому профилю хотите в итоге работать? Что вам ближе?
— Судебная медицина, аутопсия, — сразу ответила Алиса.
Профессора переглянулись и поцокали.
— А вы в курсе, что в нашем университете она не преподается? Хотя, если ваш спонсор согласится, вы можете изучать это в Гейдельберге…
— Нет, я хочу остаться в Берлине, — выпалила Алиса, сама не понимая, почему.
В конце концов, Берлин или Гейдельберг — какая разница?! Главное — из Галле уехать. Но Берлин ей понравился с первого момента. Через него пролегали дороги, идущие со всех концов света. Алиса душу продала бы, чтобы жить в таком городе.
— Если я пройду соответствующую практику, то смогу этим заниматься, разве нет?
— В принципе да, — кивнул один из профессоров. — Но в этой области много профильных знаний. А почему живыми не хотите заниматься?
— Кто-то же должен заботиться о мертвых.
Не очень умный вышел ответ, но слушателей он позабавил.
— Мне кажется… нет смысла изучать только жизнь и способы ее продления. Смерть недооценивают. Возможно… в этой области больше ответов о жизни, чем думают люди.
Они почему-то заулыбались.
Тронула ли их ее мрачная честность или что-то другое, а может, она была единственной, кто знал, чего хочет, и что сказали другие кандидаты, если они вообще были, — всего этого Алиса не знала.
Вдруг она заметила маленькую видеокамеру на столе перед собой.
— Для чего это?
— Мы делаем записи всех претендентов для директоров фонда герра Симона и герра Тода. К сожалению, они не могут лично присутствовать при собеседовании, так как работают в Париже…
Пять профессоров с кучей степеней выслушивают лепет какой-то неудачницы, да еще и делают запись для этих Симона и Тода. Как много чести.
В общем, никто не интересовался ее амбициозностью или моральными соображениями, призывавшими ее в медицину. Она даже не проходила никаких дополнительных экзаменов по анатомии, биологии и химии.
Алиса выпала из кабинета в прострации. Чего от нее хотели? Дала ли она им это?
В Галле она возвращалась с чувством, что кто-то над ней скверно пошутил. Если она не пройдет, то все это поймут, потому что она останется на курсах. И Месут с Марио, два дебила, будут, как всегда, глупо ржать и тыкать пальцем.
Через неделю пришло письмо на дорогой бумаге с золотым тиснением. Она без труда узнала логотип — змею вокруг яйца. Герр Симон и герр Тод благодарили ее за встречу, смелость и стремление получить больше. Они предоставляли ей грант на двенадцать семестров. От нее требовалось только поступить на медицинский факультет любого местного университета, что с ее мозгами не составило труда. Несмотря на то, что по профилю ей рекомендовали Гейдельберг, Алиса выбрал Берлин. Этот город получил ее душу раньше, чем она в него переехала. К тому же до Галле было всего два часа на автобусе, а значит, она сможет присматривать за матерью, которая никогда не простит ей побега.
— Милая, куда ты собралась? Какой фонд? Да они какие-то жулики! — кричала она.
— Они не жулики, — как всегда немногословно отвечала дочь.
— Откуда ты знаешь? Во что ты хочешь ввязаться?
— Я уже подписала контракт, поступила в университет и мне предоставили комнату в общежитии…
— И будешь жить с кучей накуренных студентов и сраных иностранцев…
— А мы кто? — не выдержав, начала огрызаться Алиса.
Это был мигрантский парадокс. Стоило приезжим вжиться в страну, которая их отторгала, как они начинали ненавидеть всех других понаехавших.
— Знаю я, что в этих общагах творится. Курят там дурь целыми днями и чиллятся, какая учеба?!
— Тогда я съеду для твоего спокойствия в «Вэ-Гэ» [12], — процедила Алиса. — Но не останусь в Галле. Иначе на одну бабку тут станет больше…
— То есть ты меня бросаешь?
— Нет, я просто уезжаю учиться…
— Это одно и то же! — раздраженно воскликнула мать. — Как ты вообще могла все это втихую провернуть?! Почему ты мне никогда ничего не рассказываешь? Такое впечатление, будто хочешь быть чужой в доме!
С этими словами она вышла из комнаты, хлопнув дверью.
Алиса глядела на осыпающуюся с косяка штукатурку, а в ушах звенели гневные слова матери.
«А если я не притворяюсь чужой? — спросила она саму себя. — Что, если я и есть чужая?».
Ее всегда преследовало чувство, что она не на своем месте, куда бы ни пришла. Раньше она не знала, что делать с этим ощущением инородности. Она ведь была в коконе или яичной скорлупе. Тоже верная метафора.
Но все преграды разрушились, а когда скорлупа трескается, обратного пути уже нет.
Однако в яйце был не цыпленок, а змея — логотип фонда на это намекал. И этой гадюкой в итоге оказалась она сама, по крайней мере в том контексте, в каком мать выставила ее стремление получить образование.
В конце августа она уехала в Берлин.
С матерью все это время велись разговоры на повышенных тонах, закончившиеся обоюдным молчанием на года. Та махнула рукой и переключилась на свой сад. Ей надо было о чем-то заботиться, и иногда цветы в палисаднике бывают благодарнее родных детей.
А Алиса оказалась в новом мире. Жизнь в Галле забылась быстро, как если бы ее и не было. Память начала стирать ее сама по себе. Отношения с матерью стали выравниваться буквально три года назад. Они снова заговорили, и та даже стала проявлять какое-то участие к ее учебе и работе. Алиса зарабатывала как ассистент патологоанатома достаточно. Это значит, она справилась, а не провалилась, как ей пророчил весь город бабок.
Но правду знала только она сама — из всего, что с ней произошло за семь лет в Берлине, учеба была самым легким.
***— Да ты обалдел, Танатос! — выдал Дэвид, с легкой неприязнью глядя на фигурку кролика, отплясывающего на доске.
Тот возник из ниоткуда и начал творить беспорядок, сталкивая между собой фигуры, а какие-то вообще выкидывая с доски ударом деревянных лапок, пока не пробрался к черной королеве, которая все так же стояла на своем месте.
Что о себе возомнил этот ушастый? Что он защитник королевы? Ее верный слуга?
Танатос откровенно посмеивался, поглаживая пальцами массивный подбородок. Разноцветные глаза Дэвида уставились на него с досадой и с тенью внезапного понимания. Его противник оказался тоже набит сюрпризами.
— Ты портишь игру, рушишь ее, — возмущенно заявил Дэвид.
— Я ввел новую фигуру, как и ты, — спокойно возразил тот с напускной рассудительностью. — Просто моя оказалась чересчур подвижной. Смотри… всех твоих пешек выпнула.
— Дурацкие у тебя правила, — проворчал Дэвид.
— Но ведь это уже давно не шахматы.
С этим утверждением спорить было сложно.
No one knows where the ladder goes.You’re going to lose what you love the most.You’re not alone in anything,You’re not unique in dying.Никто не знает, куда ведет лестница.Ты потеряешь то, что любишь больше всего.Ты не одинок в чем бы то ни было,Ты не уникален и в смерти.Глава шестая
Когда кончается музыка и начинается тишина
— Люк, где ты, бэби? Папа волнуется… — раздалось из телефонной трубки.
Он только закатил глаза. Анри. Пасет его, как барашка на выгуле. Таких звонков он получал примерно десять в день, если они не виделись.
— У бэби все хорошо, — ровно отозвался он. — Расслаблялся после концертов.