Не потревожим зла
В этой второй реальности ничто не вычислялось. Ответы кристаллизовались сами, вопреки законам логики, но оказывались точнее любых расчетов вероятности. И это было страшнее всего.
Так, незаметно, исподтишка, сколько она себя помнила.
Алиса вовремя поняла, что об этом надо молчать. Потому что это пугает других. Что нельзя объяснить, нельзя понять. Пусть второе знание тихо живет рядом.
Хеннинг говорил, что интуиция — хорошее качество и патологоанатом руководствуется ею так же, как и головой. Его интуиция исходила из профессионализма и опыта. Алисина являлась даром, вложенным в нее до того, как она осознала его наличие.
Этот сон был как далекий привет из того мира предчувствий, который она всю жизнь старалась игнорировать. Возникало тяжелое ощущение, что она снова близка к этой зыбкой грани. По ту сторону что-то ждало ее, просило не уходить…
У их комнатного цветка, названия которого никто из соседей не знал, была прилеплена записка от Джун, в которой та просила купить мешки для мусора. Спать уже расхотелось, поэтому Алиса решила отправиться в магазин, а заодно, может, и Якоб вылупится и покажет ей Страну чудес. При свете дня начинала оживать ирония, и с ней было легче. То, над чем нельзя пошутить, рано или поздно начинает пугать.
Она стянула домашнюю майку и случайно скользнула по зеркалу взглядом. Увиденное оказалось неожиданным. На спине появились отчетливые темные следы, идущие полукругом вокруг лопаток.
Медленно она приблизилась к отражению и оглядела оттиски внимательнее: пять симметричных точек с каждой стороны, итого десять, как пальцев.
Якоб вдавливал в нее свои руки так, словно хотел добраться до мяса и костей. Ну, ему почти удалось.
Алиса надела пуловер и вышла из дома.
Следуй за Якобом.
Живых-то поводырей нет.
***Семь лет назад Алиса жила в Галле. Про себя она именовала его городом бабок, потому что местное население состояло из стареющих женщин за пятьдесят и это создавало определенную атмосферу изношенности. За пределами красивого старинного центра была типичная Восточная Германия — обглоданные, ржавые каркасы домов, необлицованные фасады и какие-то страшные граффити.
Но маму город устраивал, а с годами она и сама грозила превратиться в одну из типичных Галле-теток. Отца Алиса помнила смутно. Он оставил семью, когда ей было три года, и бог знает, где его носило. Мать в свое время это здорово надломило, потому что ей пришлось растить ребенка в одиночку, будучи иммигранткой. А иностранцам ни тогда, ни сейчас не были особо рады.
Но возвращаться мать не стала, оставшись в чужой недружелюбной стране. Она вжилась, справившись с одиночеством, предвзятостью, и в итоге нашла себе место. У них были хорошие соседи (тоже бабки), сердобольные и дружелюбные, они и поддерживали их все это время.
Но Алису от Галле тошнило. Ей хотелось отправиться туда, где никто не будет знать, кто ты, какая у тебя мебель в квартире и как часто к тебе приезжает почтальон.
Поэтому она сразу полюбила Берлин. Он был как лоскутное одеяло, состоял из диких, на первый взгляд несовместимых элементов. Вековые здания соседствовали с модерновыми стеклобетонными конструкциями, а полгорода находилось в вечной стройке… Иммигранты и немцы уживались здесь легче, чем в других городах, и в центре постоянно слышалось «sorry» с разным акцентом. Берлин был хаотичным, бурлящим и до ужаса честным. Только здесь вас ненавидели искренне и говорили в лицо, что думают. К тому же в таких городах реже чувствуется одиночество.
До Берлина Алиса напоминала себе насекомое, зреющее в коконе и ждущее своего часа, все делала автоматически и попадала в поток, но ни к чему не была приобщена по-настоящему. Сверстники считали ее странной, хотя враждебности не выказывали. По большей части Алиса жила в мире своих аскетичных интересов — читала много научно-популярной литературы, любила гулять в одиночестве, и ее часто можно было увидеть на ступеньках зданий, откуда она наблюдала за людьми и плывущими облаками.
После школы ей нужно было либо найти работу, либо быстро получить профессиональное образование. Финансировать дочь во время учебы в университете мать не могла — она работала продавцом в цветочном магазине и ее зарплаты хватало на двоих с большой натяжкой.
«Ты, конечно, можешь взять студенческий кредит, — поджав губы, говорила она. — Но подумай, как будешь расплачиваться, если вдруг учеба не пойдет… или если работу потом не найдешь».
Жизнь научила ее смотреть на вещи с изрядной долей пессимизма, но это можно было понять. Алиса хотела заниматься чем-то более сложным, чем выносить утки за больными, но дала себе год на размышление, начав обучаться уходу за престарелыми.
Однако решение проблемы мистически нашлось само собой. В холле ее образовательного центра была большая доска объявлений, и однажды там появился странный листок плотной зернистой бумаги. Некий Фонд Симона и Тода объявлял программу поддержки талантливых молодых людей, обещая проспонсировать образование на медицинском факультете в выбранном ими университете.
— Да что за лажа, нашли где повесить… — хмыкнул Месут. — Кто пошел на наши курсы, явно обосрался во всех других сферах жизни. Гребаные немцы. Лишь бы показать, что везде эти равные шансы…
— Подай — проверишь, — усмехнулась Алиса.
Месут слегка набычился.
— Да не буду я ни хрена делать… Что я, дурак?
Логика у него была потрясающая.
— Скажи на собеседовании, что тебя дискриминируют как турка, — заржал другой сокурсник, Марио. — Может, и пройдешь…
Парни погоготали и ушли.
А Алиса осталась и крепко задумалась. Галле был уже поперек горла.
Фонд обещал покрыть расходы на проживание, учебные материалы, административный взнос в университете и студенческий билет, при условии что учеба будет завершена в течение двенадцати семестров с учетом двухлетней практики. Кто-то очень щедрый пришел в их богом забытый образовательный центр, чтобы найти каких-то самородков.
Критериев никаких не было, кроме наличия школьного аттестата. А раз минимум — это максимум, то попытка не пытка.
Глаза уже прожгли дыру в логотипе фонда в виде черной змейки, обвившейся вокруг яйца. Странная символика… В ней мерещился какой-то философский смысл.
В спокойной манере Алисы и отсутствии у нее сомнений не было самоуверенности, лишь необъяснимый фатализм. Она быстро сняла копии со всех документов и отправила их по почте куда-то во Францию, где находился фонд. Месут с Марио прознали об этом и, как водится, растрепали. Злые языки зашептали, что кому-то подавай университет… Алису и так считали снобом, а теперь слегка возненавидели.
Маме она ничего не сказала. Если та узнала бы, что Алиса может уехать, это разбило бы ей сердце заранее. Она хотела держать дочь как можно ближе к себе, и ее в очередной раз можно было понять, ведь кроме Алисы у нее никого не было. Действовать нужно было пока тихо.
Через месяц позвонила какая-то приятная женщина и пригласила Алису на собеседование в Париж. В ее речи звучал французский акцент.
«Я… К сожалению, не могу уехать так далеко, — напряженно ответила Алиса. — Есть ли возможность финансирования поездки или… может, у вас филиал в Лейпциге или Берлине?..».
Ей казалось, что она сама себе пишет приговор.
Но события стали развиваться еще более странно.
«А, Берлин? — переспросила женщина. — Конечно, мы можем организовать встречу там. Беседу проведут наши доверенные лица, профессора медицинского факультета Свободного университета. Подойдет ли вам такой вариант?».
Подойдет ли ей? Она шутит? Это Алиса, по идее, должна ползти в этот Париж на пузе, лишь бы ее взяли.
На собеседовании действительно присутствовало несколько профессоров, и они провели с ней довольно короткую беседу. Всю неделю до этого Алиса читала учебники для студентов по анатомии и биологии. О чем они спросят? Что будут проверять? Как много может знать девушка, едва окончившая школу и начавшая подготовительные курсы сиделок? А может, упирать на энтузиазм? Или дать бизнес-план по открытию собственной клиники? От этих вопросов болела голова.