Шайтан Иван 6 (СИ)

— Костя… — Констанция робко коснулась его руки. — Только не сердись… Может, ты всё же… передумаешь?
— Коста, — голос Константина стал мягче, но не менял сути, — давай оставим этот разговор. Пожалуйста. Он бесполезен.
— Хорошо, — тихо вздохнула она, опуская глаза.
— Что мне передать отцу? — спросила она после паузы.
Константин задумался.
— Скажи ему, Коста, — начал он медленно, с трудом подбирая слова, — скажи… что я всегда буду помнить. Помнить всё, что вы для меня сделали. Я в неоплатном долгу перед вами. Но… пока не исполню того, что задумал, моё место здесь. В батальоне. А там… — он горько усмехнулся, — как Бог решит.
  
— Я… я завтра уезжаю, — проговорила Констанция, голос её дрогнул. — Возвращаюсь в Петербург. Прости… я не могу оставаться дольше.
— Что ты, Коста! — Константин резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнули искренние чувства. — Я… я благодарен тебе до слёз. Отправиться в такую даль… навестить своего непутевого брата… на это способна только любящая сестра. Тебя проводят до Пятигорска. Прости, я не могу поехать с тобой — сотник ещё слаб после ранения. И передам тебе письма от князя Долгорукого. Он сейчас в отъезде.
* * *
Вызванные генерал Зубарев и подполковник Шувалов минут пять молча переваривали предстоящий ад. Но как заправские штабные работники, быстро вникли и, буквально утащив меня в кабинет, принялись выжимать мельчайшие подробности и детали. Допрос длился три часа. К концу я чувствовал себя как выжатый лимон — измотанный до последней возможности, — и только тогда господа штабисты милостиво отпустили меня.
В номере я кое-как освежился ледяной водой и сразу направился к Хайбуле. С ним мы просидели допоздна, буквально продираясь сквозь пункты договора. Кое-как вымучили черновой набросок. Дальше сил не было — сдался. С тяжелой, словно чугунной, головой рухнул в постель.
Но передышки не случилось. С раннего утра явились Зубарев и Шувалов — и всё завертелось по новой, теперь уже с участием Хайбулы. Бесконечные споры. Дотошные обсуждения. Поиск компромиссов. Круг за кругом. Спорили за каждое слово, за каждую запятую! Про обед напрочь забыли. Выручил Аслан — настоял и буквально заставил прерваться. Подкрепились — и снова в бой, в том же бешеном темпе.
И лишь к позднему вечеру, когда свечи уже наполовину оплыли, наконец родился черновой вариант, более или менее устраивающий обе стороны. Генерал Зубарев, вытирая вспотевший лоб, предупредил Хайбулу сквозь усталость:
— Имейте в виду, хан: даже после нашей подписи, договор могут отредактировать или изменить перед самой ратификацией Его Императорским Величеством.
Хайбула, еле державшийся на ногах, лишь кивнул:
— Понимаю. Согласен на возможные поправки, но я должен знать о них после изменения.
— Непременно хан, до вас доведут обо всех изменениях и только после повторного подтверждения вашей подписью, договор вступит в действие в изменённом виде. Первый вариант утратит своё действие и значение.
Договорились, что штабники подготовят чистовик договора и сообщат о времени подписания. На завтра нам объявили выходной. Хайбула решил осмотреть город — Савва и Эркен отправились с ним, как сопровождающие и дополнительная охрана. Я же направился к атаману Колосову.
— Здравия желаю, ваше превосходительство.
— Здравствуйте, полковник, — ответил Колосов, но его вид сразу насторожил: лицо было озабоченным, в глазах — тревога.
— Что-то случилось, Николай Леонидович? — осторожно спросил я.
— Вчера арестовали полковника Кудасова, — мрачно сообщил атаман.
Холодок пробежал по спине. — К вам претензий нет?
— Пока нет, Пётр Алексеевич, — он отчетливо выделил слово «пока».
— Будем надеяться, что вас минует сия участь, — искренне пожелал я. — Вам известно, что в город прибыл Хайбула для заключения мирного договора? Вы включены в число подписантов. Думаю, это придаст вашему положению… дополнительный вес.
Колосов заметно оживился, даже расправил плечи. — Действительно! Лишним точно не будет. Простите мою рассеянность, Пётр Алексеевич. А у вас как дела? Признаться, мы были шокированы, узнав об обвинении в государственной измене.
— Я на свободе, — ответил я сухо, — тоже пока. Дело отправлено в Главный военный суд в Петербург. Но это второстепенно. Главное сейчас — мирный договор. Николай Леонидович, вы прекрасно понимаете его значение. Все внимание — на него. После подписания мне придется отбыть в Петербург. Сроки неизвестны. Ставлю вас в известность заранее.
— Будем надеяться на лучшее и обязательно встретимся снова, — сказал Колосов, и в его голосе впервые прозвучала твердость. — Этот мирный договор… серьезная поддержка. Для нас обоих. Мы расстались обнадёжив друг друга.
В холле гостиницы я буквально столкнулся с полковником Лукьяновым и Куликовым.
— Господа! — искренне обрадовался я. — Каким ветром вас занесло в Пятигорск?
— Я, к вам — чтобы проэкзаменовать ротмистра Малышева да собраться в обратный путь, в Петербург, — ответил Лукьянов. — А Жан Иванович, — он подмигнул, — по делам службы. Планирует поработать с местными казнокрадами и мошенниками.
— Ну, а ваша причина пребывания, полковник? — поинтересовался Куликов, внимательно глядя на меня.
— Готовим к подписанию мирный договор с аварским ханом Хайбулой Омаровым.
Эффект был мгновенным. Куликов буквально вскинулся:
— Какой договор⁈ Мирный⁈ — Его глаза загорелись. — Я должен быть немедленно включен в рабочую группу! От нашего ведомства! Лев Юрьевич, — он резко повернулся к Лукьянову, — решаем вопрос сейчас же. Ваших полномочий для этого достаточно!
— Я лично не против, Жан Иванович, — спокойно ответил я, — но первая скрипка здесь — начальник Линии, генерал-лейтенанта Мазуров.
— Все формальности в сторону! — отрезал Куликов, уже начиная движение к выходу. — Идем к генералу. Немедленно.
Лукьянов лишь развел руками, глядя на решимость Куликова:
— Что ж, Жан Иванович, коль надо — значит, идем к генералу.
Они быстрым шагом направились в штаб Кавказской Линии. Я же, узнав об аресте Кудасова, решил не терять времени. Нужно попытаться выбить из него показания. Если он подтвердит подлог документов и хищение из фонда, да еще и укажет заказчиков — это могло бы стать дополнительным фактором к моему оправданию. Решительно направился в жандармское управление.
— Здравия желаю, Максим Сергеевич.
— О-о-о… Ваше сиятельство! — лицо Булавина озарилось неподдельной радостью. — Искренне рад, что слухи о вашем аресте и… государственной измене оказались преувеличенными!
— Почему же преувеличенными? — спокойно поправил я. — Арест был. Обвинение в измене — тоже. Плюс хищение сорока тысяч рублей золотом и серебром.
Булавин остолбенел:
— И вы… говорите об этом так… буднично?
— А как, по-вашему, должен говорить невиновный? — холодно поинтересовался я.
— Просто… — он замялся, — обвинения столь тяжкие… чреваты даже крайней мерой. Страшно подумать.
— Оставим страхи. Полковник Кудасов содержится у вас?
— Да… — дружелюбие в глазах Булавина мгновенно сменилось настороженностью.
— Максим Сергеевич, — я сделал шаг ближе, — по старой дружбе… дайте мне с ним поговорить.
Взгляд подполковника стал колючим.
— При всем уважении, Петр Алексеевич… не могу. Не имею права. — Голос звучал сухо и официально.
Стало ясно: службист победил друга. Булавин отстранился, став вдруг чужим и казенным.
— Что-то еще, ваше сиятельство? — спросил он сухо, подчеркивая титулом дистанцию.
— Эта беседа жизненно необходима, Максим Сергеевич, — попробовал я в последний раз.
  
— Повторяю: невозможно. — Его глаза теперь смотрели на меня жестким, незнакомым взглядом жандармского чина. Знакомого Булавина больше не было. Передо мной стоял служака в синем мундире с орденом Станислава третьей степени — тем самым, что когда-то я помог ему получить.
Мы стояли, измеряя друг друга взглядами. Секунды тянулись, пауза затягивалась.