Порочное трио для сводной (СИ)

— Хватит на меня пялится, ты не в театре, — говорит он мне, когда замечает мой взгляд.
— Прости, я просто никогда не видела, чтобы мужчина готовил. В моей семье считалось, что это не мужское дело. Мама всегда готовила.
— Нет мужских и женских дел. Если они не связаны с физиологией, конечно. Я не могу рожать, ты не можешь тащить машину. Попробуй, — он неожиданно подходит ко мне с ложкой рагу. Мне это кажется пошлым, но я приоткрываю рот и облизываю ложку. Не догадываюсь отвести от него взгляда и выглядит все это точно двусмысленно.
— По-моему, чудесно, — говорю я, пока по горлу растекается приятнейшая смесь вкусов.
— Надо мёда, ложечку, будет слаще, — качает он головой.
Ладно, всё равно.
Он достает маленькую баночку, раскрывает.
— Попробуй этот, фермеры для нас делают такой, — он подносит слова ложечку но чуть выше моего рта, я пытаюсь языком словить тоненькую струйку густой сладости. Неудачно. Капля падает в рот, а остальное оказывается на губах и на декольте.
— Ой, — только и могу сказать я.
— Там есть влажные салфетки, — кивает он на подоконник. Киваю, и ощущая себя очень неловко стираю с себя это. Решаю больше к нему не подходить, а то все это выходит за какие-то грани. А идти к себе в комнату и сидеть одной, тоже странно.
Я от нечего делать начинаю бродить по кухне. Вообще странно что здесь кроме всех шкафчиков, столешницы и нужных принадлежностей есть еще большой, длинный стол без стульев. Зачем? Столовая тут отдельно. А если здесь салаты резать, то он далековато, да и неудобный. Громоздкий какой-то, и отличается по дизайну, темный и гладкий.
Замечаю в углу какие-то цепочки, наклоняюсь и тупо смотрю на то, что открыто передо мной. Это явно наручники. Кожаные. То есть, что?
Изучаю остальные углы. Да, кандалы на коротких цепочках, кожаные заклепки. Тупо смотрю на них и замечаю опять насмешливый взгляд Макса.
— У меня же полно вопросов осталось, — бурчу я.
— Ну, если ты хочешь спросить про это, то мистики тут нет. Так что можешь спрашивать безлимитно. Хотя ты вроде взрослая девочка, должна понимать, что это.
— Это для человека…
Два варианта, либо они каннибалы, либо…
— Если это для того, что я думаю… почему это на кухне?
— Ты когда-то слизывала мёд с человеческого тела. Или с твоего слизывали?
Мед на теле. Да, сейчас был на моем. Боже, неужели он специально это сделал?
— Нет. Ну то есть, это еда, зачем её портить, — говорю я, пожимая плечами.
Вчера нанизывалась на член его брата, а сегодня рядом с ним, чувствую себя девственницей, которую пытается совратить очень опытный мужчина. И да, мне явно нравится эта роль.
— Контраст ощущений, холод, вязкость. а потом нежность, влажность. В наслаждени любого толка все так, на контрасте. В еде тоже. Так больше удовольствия. Твоё тело это аттракцион чувств и ощущений. Почему, нужно какие-то отвергать?
— А почему на кухне-то? — нервно хихикаю я.
— Ну а зачем мне тащить все нужное через весь дом? Тем более, если у женщины не закрыты глаза, а сюрприз хочется сделать. Чтобы она не знала, что сейчас ощутит. Страх усиливает чувства. Усиливает ощущения, их остроту. Поэтому и хотят быть привязанными. — Он говорит это так спокойно и как-то очень долго протирает руки белым маленьким полотенцем. Я фиксирую взгляд на этих руках, чтобы не смотреть ему в глаза.
— Это странно, — говорю я.
— Поможешь нарезать сельдерей? — неожиданно спрашивает он.
Киваю, подхожу к нормальному разделочному столу, еще раз бросив взгляд на ненормальный стол. Специально становлюсь напротив Макса, но он подходит ко мне и становится за спиной. Какое-то время слышен только звук готовки. Но понаблюдав за мной Макс возвращается к прошлому разговору.
— Ты просто мало знаешь в науке удовольствия, это нормально для твоего возраста. Многие вообще не знают о чем я, и довольствуются объедками. Во всех смыслах. А ты, хотя бы знакома с теми, кто немного в этом понимает, — говорит он тихо.
— Ты про себя? — хмыкаю я.
— Ну а про кого ещё?
— Ты… ты так флиртуешь? — все же говорю я это вслух и на несколько секунд прекращаю нарезать. Интересно, он специально дал мне нож, чтобы я чувствовала себя в безопасности? Типа того, что я могу его прогнать, могу защитить себя если не хочу.
 
— Да, — соглашается он. — Прости меня, я не особо умею это делать. Я слишком издалека говорю, люблю долго томить. Но, если в готовке или в сексе это отличное качество, то во флирте случается, пока женщина поймет, что я ей заинтересован, она успевает уже пару раз развестись. Это мой брат умеет подойти к любой и нашептать, как и когда её будет «любить».
— Мне кажется, правильно где-то посередине, — не знаю, зачем я поддерживаю эту странную беседу.
— Мы братья, у нас плохо с умением делится. Что-то научились делить, а вот качества какие-то вроде и не смогли до сих пор. Так и ходим на грани, он на одной я на противоположной.
— Да, Виктор… я переспала с ним вчера. Ну, этой ночью.
Начинаю резать быстрее. Я рассчитываю, что Макс вздохнет, отвернется, и будет заниматься своими делами. Может даже извинится, или наоборот фыркнет что-то о том, что я выбрала не того брата. Но он лишь качает головой.
— Да, звукоизоляция у нас отвратительная.
— В смысле? — не понимаю я. Застываю с ножом, а потом понимаю и очень глупо краснею. — Боже… Ты слышал всё.
— У тебя красивый голос, тебе нечего стеснятся, — улыбается Макс.
— И ты… зная это, сейчас… — тут до меня доходит, как обухом по голове. Ну конечно. Сыграно как по нотам. — Он специально уехал! Оксану вы спровадили, чтобы дома никого не было. Для тебя.
Кивает.
— Вы два извращенца, — шепчу я.
— Да, Виктор говорил, что ты очень красива. А я скажу, что ты очень наблюдательна.
Психи, только и могу подумать я. Макс уже выключил конфорку и смотрит на меня. Молчит. Ждет чего-то.
— Что? — спрашиваю я, сама не зная чего.
— Я жду твоего согласия.
— И на что я должна согласиться?
— На всё, — его голос, до этого казавшийся спокойным, выдает его волнение легкой хрипотцой. Будто он на мгновение его потерял.
Сердце начинает биться где-то в горле, разум сопротивляется, но я понимаю, что хочу его. Полное безумие, но в этом доме иначе и нельзя.
— Да, — шепчу я так тихо, что кажется, будто он не услышал. Хочу повторить, но по его рукам, быстро ласкающим меня от талии до груди и сжимающих её — понимаю, что он всё услышал.
Бросаю нож, закрываю глаза, предаваясь новым ощущениям. Макс не торопится, целует шею сзади, затылок. Бросаю взгляд на тот длинный стол.
— К этому, ты еще не готова, милая, — говорит он. — разворачивает мягко мою голову к себе, и мы целуемся. Ведет в этом пошлом танце он, я подчиняюсь, но почему-то понимаю, что он очень внимательно следит за моей реакцией. Виктор все делал так, как нравилось ему, и это доставляло мне удовольствие. Макс же прислушивается к моим ощущениям.
Разворачивает меня к себе, мягко садит на стол, и я вижу в темных от страсти глазах какую-то невыносимую нежность. Сама тянусь от этого к его щеке и глажу по ней, ощущая чуть колющую щетину.
Он быстро сбрасывает с меня мою одежду, ставит в удобную ему позу, придвигая к себе ближе, и садится на колени на пол. Я могу поставить ноги на его спину, и просто принимать ласки. Принимать как он касается моих бедер кончиками пальцев, а губами приближается к самому сладкому и самому жаждущему его любви месту.
Я могу только распластаться на столе, пока он, уже стянув с меня белье, изучает языком каждую складочку. Хочу коснуться его головы, прижать к себе, но он неожиданно отвлекается от своего занятия.
— Коснешься меня или себя руками, и я уйду, — вдруг говорит он.
Быстро киваю, удивляясь тому, как резко стала слушаться.
Кажется, об этом он говорил «люблю томить». Томление именно так и можно назвать, то, что он со мной делает. Медленно, долго, с чувством он заставляет меня томиться в ожидании чего-то быстрее, жестче. Не имея права касаться ни его ни себя, я только хватаюсь за стол, сжимаю его края выдавая едва сдерживаемые стоны.