Любовница мафиози (ЛП)

В ежедневных отчетах об этом ничего не говорилось, и мне было неприятно это слышать. Мой желудок сжался, а между лопатками поселилась боль. — Я знаю, что ты приезжаешь к ней почти каждый день.
Джулио нетвердой походкой направился к лестнице. — У нас с Фрэнки много общего. Не многие понимают, каково это, когда твою жизнь разрушает il Diavolo.
Я наблюдал за тем, как он, спотыкаясь, поднимается по ступенькам, и в голове у меня все перевернулось от обиды и гнева моего сына. Никогда еще он не говорил мне таких ужасных вещей. Раньше он бы не осмелился.
 Его больше не волнуют последствия. 
Неважно. Я не пересматривал свои решения, никогда. Как только они были приняты, я уже не отказывался от них. Поступая иначе, я выглядел слабым. Неэффективным. Мой отец вдалбливал мне это в голову снова и снова, пока старел. Когда он ушел из жизни, и я стал править, я поклялся, что буду править так же.
И это сработало. Семья Раваццани была самой могущественной в Италии. Мы контролировали деньги, оружие и наркотики для большей части Европы, Ближнего Востока и Центральной Америки. Нас боялись и уважали во всем мире.
Так что я не мог позволить себе беспокоиться о том, что Джулио злится или что Франческа плачет каждый день.
Мне нужно было управлять империей. Здесь не было места для слабости.
 Глава двадцать девять 
 Франческа 
Термин «утренняя болезнь» был ложью, которую, несомненно, придумал мужчина, чтобы произвести впечатление, что все не так уж плохо. Новость для женщин всего мира: это было чертовски ужасно.
Я перевернулась и потянулась за очередной имбирной конфеткой. Хотя эти маленькие золотистые леденцы не избавили от тошноты, они определенно уменьшили ее. А для беременных людей не может быть выбора.
Пососав конфету несколько мгновений, я почувствовала, что готова встать.
Нет, подождите. Не так быстро.
Я плюхнулась обратно и закрыла глаза. Я ненавидела это. Я ненавидела быть в Италии. Я ненавидела быть женщиной. Я ненавидела быть беременной.
И я очень, очень ненавидела отца этого ребенка.
Я больше не называла его по имени. Он был либо «отец моего ребенка», либо «il Diavolo», когда мне приходилось упоминать его в разговоре. А это было не так уж часто, учитывая, что Джулио и мои сестры были единственными людьми, с которыми я разговаривала.
По меньшей мере, пляж был прекрасен. Вилла была предсказуемо великолепной, прямо на воде, с большими просторными комнатами и дорогой мебелью. Если мне и придется быть пленницей, то, по крайней мере, здесь. Я могла гулять по песку, купаться в воде и распахивать окна, чтобы поймать ветерок.
В течение тридцати минут мне, во всяком случае, не хотелось выблевать свои кишки.
Наконец мой желудок затих, и я поплелась на кухню, где приготовила капучино без кофеина. Зия прислала с Джулио несколько пирожных, но я на собственном опыте убедилась, что сначала нужно дать капучино настояться. Я сидела у берега и пила кофе, держа перед собой планшет, проверяя текстовые сообщения.
Эмма прислала мне фотографию, на которой она плавает в нашем бассейне, и в этот момент меня охватила такая тоска по дому, что я чуть не расплакалась. В эти дни я плакала почти от всего, так что это еще не все. Но я все еще скучала по своим сестрам. Я скучала по своей прежней жизни.
Я хотела, чтобы все вернулось, как три месяца назад.
До появления Италии. До беременности. До него.
Мои глаза налились кровью, и слеза вырвалась наружу. Черт бы побрал этого человека. Я не могла даже насладиться утренним кофе без слез.
Схватив салфетку, я вытерла глаза. Джулио написал, что зайдет сегодня днем, и что ему есть что мне сказать. Я надеялась, что это хорошие новости, потому что я не могла больше терпеть плохие.
– Buongiorno, signorina (перев. с итал. Доброе утро, мисс)!
Я подняла глаза и увидела одного из охранников, стоявшего снаружи, на заднем дворе. — Ciao, Sal (перев. с итал. Привет, Сал).
Они никогда не делали попыток скрыться от меня. Наверное, отец моего ребенка хотел, чтобы я знала, что за мной наблюдают, на случай, если я вздумаю бежать.
  
По правде говоря, я слишком устала и меня тошнило, чтобы думать о побеге. Мне нужно было отдохнуть и почувствовать себя лучше, а потом я бы придумала, как вернуться в Торонто.
Охранники всегда были почтительны. Я знала, что они обо всем докладывают боссу, но никак не могла набраться сил, чтобы беспокоиться. Он выгнал меня, так что пусть слышит о моих снах и приступах плача. Ему было все равно. Его интересовала только жизнь, растущая во мне, этот сын или дочь Раваццани, который поможет продолжить его незаконную империю.
– Сал, кофе? — То, что они работали на stronzo (перев. с итал. мудака), не означало, что я буду грубой.
– Нет, grazie (перев. с итал. спасибо). — Он указал на стул, на котором он будет сидеть до трех часов, когда придет Лука и сменит его.
Я пролистала новостное приложение, надеясь, что хоть что-то отвлечет меня. Быть разбитым сердцем было хуже всего. А беременность и одиночество усугубляли мои страдания в десятки раз. И все из-за того, что я не открыла тайну, которую не должна была открывать.
Джулио чувствовал себя ужасно из-за разрыва между мной и его отцом, но он не был виноват в том, что Фаусто был pezzo di merda (перев. с итал. кусок дерьма). И да, в моем приложении для перевода были ругательные слова, которые пригодились при обращении к моему папочке.
Он обозвал меня шлюхой, копающейся в золоте. Если бы это было то, что он действительно думал обо мне, это рано или поздно вышло бы наружу, независимо от ориентации Джулио, и я никогда не прощу его за это.
После еды я решила прогуляться по берегу. Хотя он никогда не ходил со мной, Сал пристально наблюдал за мной со своего стула. Я знала, что если я попытаюсь убежать, он будет настигнет меня в считанные секунды. Но если бы я чувствовала себя лучше, я могла бы рискнуть, просто чтобы посмотреть, как быстро может бегать охранник. В один из этих дней, когда утренняя тошнота пройдет.
На пляже уже было полно народу, повсюду смеялись и улыбались семьи и пары, и я пыталась не вызывать в себе ненависти к ним за их идеальную, счастливую жизнь. Я оставалась возле воды, наслаждаясь холодными брызгами на ногах. Сегодня у меня не было сил на плавание. Может быть, я вздремну, когда вернусь.
Я увернулся от группы людей, игравших у воды.
– Фрэнки!
Я услышала свое имя в толпе. Подняв глаза, я заметила, что передо мной стоит Мариэлла, mantenuta (перев. с итал. любовница) Энцо Д'агостино. — Ciao (перев. с итал. привет)! — Она схватила меня за плечи и расцеловала в щеки.
– Мариэлла, ciao! — Как странно. Каковы были шансы увидеть ее здесь? Я считала, что они с Энцо живут в Неаполе. – Как дела?
– Хорошо. А ты?
– Хорошо. Что ты здесь делаешь?
– Пришла на пляж. — Она указала на воду. – В Сидерно он лучший на территории всей Италии.
Лучше, чем в Неаполе? Я пожала плечами. А что я знала?
– Пойдем, посидишь со мной!
Прежде чем я успела сказать нет, она начала тащить меня к двум шезлонгам и зонтику. Она была здесь с Энцо или с другом? Но так как я была измотана, я с благодарностью села.
Я видела, как Сал поднялся на ноги в доме, вероятно, он шел проверить, как я себя чувствую. Но как только он увидел меня в шезлонге, он вернулся на свое место, довольный тем, что я не пытаюсь сбежать. Однако его взгляд не покидал нас.
Мариэлла ярко улыбнулась. — Я рада тебя видеть. Как поживает Фаусто?
Я определенно не хотела обсуждать этого засранца. — Прекрасно. А как Энцо?
– Он очень хорошо. — Она взмахнула бровями. – В эти выходные он с женой в Неаполе.
– О. — Это, должно быть, отстой.
– Фаусто здесь с тобой?
– Нет. Я одна.
Она кивнула. — Это хорошо, когда ты уезжаешь. Это позволяет им скучать по тебе, не так ли?
Я почувствовала, как мой желудок скрутило, тошнота вернулась. — Ты пришла на пляж одна?