Трактирщик

  Тот, кто видел одну славянскую пирушку, тот видел их все. И неважно, стоит ли на столах русский самогон, болгарская ракия или чешское пиво, неважно, одеты ли гости в футболки, гимнастёрки или сутаны и котты. Само же действие принципиально не отличается: то же множество тостов, те же радушие хозяев и раскрепощённая сердечность гостей, та же братская атмосфера взаимопонимания и взаимоуважения. Разумеется, речь не идёт о мерзкой неконтролируемой пьянке с неограниченным количеством алкоголя 'под запивон', которая появилась, например, в России при первых Романовых, а при 'демократических реформаторах' вообще стала бичом 'мягкого геноцида'. Недаром народная мудрость гласит: 'пить - пей, да дело разумей'. 
  
  К счастью, 'банкет' по случаю открытия в Жатеце нового трактира прошёл радостно и непринуждённо. По древнему славянскому обычаю приглашённые явились на праздник не только 'при параде', но и принесли с собой гостинцы. Что же, 'и верёвочка пригодится', как говаривал гоголевский персонаж. А тут не верёвочка, тут целая бадья с мёдом, пожертвованная господином аббатом 'от имени и по поручению' всего личного состава вверенного монастыря и пара бочонков пива от пивоваров - 'коллег по цеху'. Приятно. 
  Сидели. Угощались широко, от всей души. Естественно, народ активно общался друг с другом, я же мотался, как белка в колесе. Что же, такова планида трактирщика... 
  Однако рано или поздно любая суета постепенно входит в упорядоченное русло и прекращается. Так что вскоре, возложив обязанности гарсона на ученика, я занял место за общим столом. Слово за слово, кружка за кружкой - празднование постепенно приобрело глобальные масштабы. 
  Что ни говори, а языковая практика - великое подспорье! За прошедшие с того момента, как я очутился в средневековой Богемии, месяцы, успехи мои в старочешском стали весьма заметны. Разумеется, акцент никуда не делся, но, по крайней мере, окружающие совершенно адекватно воспринимают мою речь. Я же понимаю уже не только практически всё, что говорится, но уже вполне прилично осваиваю даже местные песни. Чем-то они напоминают наши казачьи старины... 
 
 
  То у родника то было у текучего, 
 
  У синь-озера то было у глубокого, 
 
  У лужочка-ка то было у зеленого, 
 
  Под липушкой то было под кудрявою. 
 
  Молодой кмет-вояк на роздыхе стал, 
 
  На роздыхе стал, комоня годувал, 
 
  Годувал комонечка, выглаживал, 
 
  Всё выглаживал комонечка, выспрашивал: 
 
  'Что же ты, комонечек, дрожью дрожишь, 
 
  Не весел стоишь, не радошный,- 
 
  Аль ты чуешь, комонек, поруху мне?' 
 
  Взговорил комонь человечески: 
 
  - 'Аще мне, комонечку, быть иссечену, 
 
  А тебе же, кмету-волоху, быть убитому'. 
 
 
  Что-то народ нынче в миноре. После говорящего коня плавно перешли к утопившейся княжне Либуше, злосчастной битве у Лигница, - как я понял, западнославянском аналоге разгрома наших дружин монголами на Калке, поголовной гибели чешско-польского хашара под Потсдамом ('Вчетверо германцев против наших, Здесь стояли мы в крови по бёдра...'). В конце концов дошло до того, что сам Его Преосвященство, достойный потомок Пястов, затянул минут на сорок с гаком некую 'Думу о погибели земли Славянской'... Думается, так бы оно и продолжалось, но у меня уже не выдержали нервы: 
  - Что вы стонете, люди? Легче вам станет в старых ранах ковыряться? Били нас? Били, и поделом! Деритесь, значит, как полагается, от души! Да не растопыренной пятернёй бей, а единым кулаком, да ещё кольчужную перчатку надень! Вот тогда толк будет! И когда этим кулаком повышибаем зубы и германским волчищам, и косоглазым коноедам - тогда и новые песни запоём! А слова этих песен уже сейчас нужно затвердить, как Символ Веры! 
  - Нет таких песен, и не будет уже! - Зло огрызается Гонта. 
  - Ан будет! Мы, славяне, всегда жили на этой земле и будем жить вовеки! 
  Отбивая ритм по столу рукояткой ножа завожу по-чешски любимую песню брата Сашки: 
 
 
  - Хей, Словяне, йеште наша 
 
  словянска реч жийе, 
 
  покуд наше верне срдце 
 
  про наш народ бийе. 
 
  Жийе, жийе душ словянский, 
 
  буде жить на веки. 
 
  Хром а пекло, марне ваше, 
 
  проти нам всё взтеки. 
 
 
  Примолкли разговоры за столом. Зашевелились недоумённо. Что вы хотите, граждане-товарищи: не бывало ещё в эти дикие времена ни ритмов таких, ни мелодий, не рифм. Вот народ и прибалдел малость в недоумении. Ну, и шут с ними! Мой трактир, что хочу - то и петь буду! 
  Гляди-ка, а наш-то цеховой батюшка, отец Пётр, ритм поймал, тоже кулаком по столу пристукивает. Хороший такой кулак, припечатает - зараз на вторую группу оформляйся... 
 
 
  - Языка дар сверил нам Бух, 
 
  Бух наш хромовладный, 
 
  Несми нам хо теды вырвать 
 
  на том свете жадны. 
 
 
  Отец Гржегож вперился в меня взглядом внимательным-внимательным, как 'особист' в дезертира: не то в штрафную 'закатать' удумал, не то - сразу до ближней стеночки прислонить, для экономии времени. Смотрит, смотрит... И ни с того ни с сего расплывается в такой приветливой улыбке, словно я его ближайший родственник. Ладно, где наша не пропадала! 
 
 
  - Мы стойиме стали певне, 
 
  яко стены градне. 
 
  Черна зем поглти того, 
 
  кто одступи зрадне!.. 
 
 
  Ого! Брат Теофил, 'секьюрити' аббата, от души хлопнул меня по плечу. Однако, силой бог бородача не обидел - ударь он кулаком, а не ладонью - ключицу точно б сломал! 
  - Славно! Славно! 'Языка дар Бог вручил нам, Бог наш, гормовержец: если кто захочет вырвать - на том свете будет!' 
  - Верно! Мы были - и пребудем вовеки! - это уже мастер Гонта. Куда девался его скептицизм! Глаза блестят, лицо радостно-вдохновенное, как и у всех окружающих. 
  Народ повставал, подходят, хлопают по спине, плечам, весело шумят... Что ни говори, а искусство - великое дело: от прежнего 'похоронного настроения' у гостей ничего не осталось. 
  Отец Гржегож тоже поднялся с места, постоял в молчании, ожидая, когда уляжется шум: 
  - Дети мои! Прав мастер Белов, истина звучит в его песне, хоть и непривычной слуху нашему. Всевышний создал нас всех славянами - ляхов, чехов, моравов, лютичей, русов и иных. По мысли Его дана нам общая речь, выполняя Его волю заселили мы сию землю друг рядом с другом и не было во время оно силы, способной одолеть славянскую силу! Но в гордыне своей впали мы во грех, и отвернулся брат от брата, и принялись на уделы рвать данное Господом, рекоша: 'Се моё, а се - твоё', и отринули данный предкам завет: 'Славянин, помогай славянину'. И когда попущением Божиим явились вороги чёрные - то уделы эти пали во прах, каждый в одиночестве, яко сокол, окружённый стаей воронов. Лишь однажды попытались братья встать заедино у Лигница: ляхи с чехами, да малое число франков с германами - но не осталось в те поры уж прежней могуты их и сложили они главы свои. 
  
  И разлетелись враны чёрные по землям славянским, сели хозяевами на наши выи. Отбирают потом нажитое, издеваются над каждым христианином да бесчестят наших девушек. И покоя нет ни старому, ни малому. 
  Но приходит край Господнему наказанию: пора нам вновь, как прежде, собирать люд славянский в единый кулак, пора сокрушить псов-захребетников!