Паук у моря (СИ)
Верн почти рухнул под стену, затушил остаток свечи и с облегчением обхватил голову руками. Битое ухо пылало, здоровое ухо было холодно, как горная ночь. Очень странное проявление напряжения нервов. Не было смысла так волноваться. Ничего с ней не случилось. Оставила подсказку, как маленькому. Даже смешно.
Обер-фенрих улыбался темноте, хотя смешно ему не было. Хотелось проглотить стакан шнапса, вот сразу, одним глотком. Можно и не «Черного сапога», а все равно чего, лишь бы крепкого.
Он разбудил друзей, когда снаружи уже вовсю сияло солнце.
— Это недопустимо! — заворчал начальник штаба. — Смену часовых никто не отменял.
— Ерунда, меня совершенно не тянуло спать. Сейчас я уйду, посмотрю — нет ли писем. Сидите спокойно, доедайте провизию. Куплю жратвы на обратном пути.
— Послушай, если она вдруг придет сюда, да еще не одна…. Или если кто-то нас заметит. Тогда мы здорово подставим твою маму, — встревоженно сказал Вольц.
— Очень верная мысль, ты начинаешь думать как настоящий мятежник, — одобрил Верн. — Но мы вряд ли ее подставим. Она крайне осторожна, и, скорее всего, предполагает, что мы можем здесь появиться. Сама она не подставится.
Фенрихи переглянулись:
— Как она может насчет нас предполагать? Мы и сами не знали, что здесь будем. Да она о нас и не слыхала.
— Она вас знает. Я рассказывал. Это вы ее совсем не знаете.
— Наш дружище — на редкость мерзкий и скрытный тип, — прокомментировал Вольц. — Будь там поосторожнее.
— Я буду тих, вдвойне мерзок и незаметен. «Курц» оставляю, он вряд ли поможет даже в случае неприятностей…
* * *К Музеуму выходил окружным путем и испытал немалое изумление — оказалось, всего комплекса знаменитого городского крематория более не существовало. Провалился в прямом смысле слова — на его месте теперь было ущелье, не особо глубокое, но с крайне жуткими на вид подземными дырами-ходами. Несколько зевак-фермеров с опаской и любопытством заглядывали вниз — видимо, специально приехали, чтобы поглазеть на новую достопримечательность столицы. У края обрывчика стояло веревочное ограждение, под навесом дремал полицейский. Из кратко подслушанного разговора Верн ничего не понял, пришлось деловито пройти мимо, пока не обратили внимание на слоняющегося сомнительного типа.
К счастью, статуи Музеума остались на месте, правда, часть внешней стены завалилась. Пробираясь знакомой дорожкой между гипсовых древних злодеев, Верн размышлял над странными событиями. Вот так не успеешь оставить столицу, а тут непонятно что творится, сдери ему башку. Даже замок стал как-то ближе, словно с намеком придвинулся. Впрочем, с башен не очень-то разглядишь, что между статуй творится, даже если оптикой вооружиться. Как сказал кто-то очень древний и мудрый: «хочешь спрятать человека, прячь его средь старых статуй — они никому не нужны». Или как-то иначе сказал, но все равно красиво и умно.
Рус-Катя никуда не делась — все так же грозно всматривалась в конец дорожки, и вроде бы чуть больше побелела под солнцем. Идут годы, идут. Но это благородная гипсовая седина, она даже к лицу демонше.
Верн, сдерживая нетерпение, отдал честь старой знакомой и пал к ее ногам. Нет, конечно, пал к пьедесталу, слишком длинные ноги древнего чудовища его не интересовали.
Рука, с трудом протиснувшаяся в знакомую расщелину, сразу уперлась в препятствие. Пьедестал перекосило? Нет, это не камень. Верн с трудом выковырял плотный предмет. Кошель, большой, внутри серебряные марки, с виду новенькие, даже не особо потускнели. Обер-фенрих с изумлением поковырял пальцем внутри мешочка — да нет, сплошь монеты, до самого дна. Где же письмо⁈ Он полез в тайник и вытащил второй кошелек. Да что это вообще такое⁈ Мама баснословно разбогатела и считает, что этот факт исчерпывающе всё объясняет⁈
— Попался! Слишком любишь денежки! — сказали за спиной.
Верн рывком обернулся…
Кинжал он все же не выронил. Солдатская лапа на такую слабость в принципе неспособна.
Она!
Боги, да ее теперь вообще не узнать!
Мелькнувшие сомнения исчезли, поскольку мама-Анн мгновенно повисла на его шее, так только она и умела.
…Упали под стену ограды как в детстве, мама намертво вцепилась в солдатскую руку и плакала навзрыд.
— Но я же живой! Всё хорошо!
— Я вижу. Деньги подбери, еще увидит кто-нибудь.
Верн сбегал за кошелями. Рус-Катя глянула белыми глазами весьма осуждающе, даже пригрозила остатком своего оружия. Да, верно, разбрасываться деньгами — дурной тон.
Мама уже не плакала, глаза почти сухи. У нее всегда так было, точно она! Но узнать трудно — разительно изменилась. Снова схватила за руку.
— Нет никого кругом, — заверил Верн.
— Прекрасно. Хоть здесь-то все по-прежнему, — мама до боли сжимала его почти дочерна загорелые, мозолистые пальцы.
Действительно, тень стены, спины статуй среди пекущего и слепящего солнца — всё как всегда. Словно детство вернулось.
— Вспоминал частенько это место, — прошептал Верн. — Но что с тобой такое? Что случилось?
— Сейчас… — мама потрогала его битое ухо. — Ладно, мозги на месте. Одна рука ограничена в движении. Куда засовывал?
— Да под животное попала. Подвернулась случайно, перелом был. Почти уже и не чувствую.
— Ладно, это подправим. Что еще?
— Ерунда, походные мелочи. Армейская жизнь. Правда, уже не совсем и армейская. Мы слегка вляпались.
— Знаю. «Измена Эстерштайну», нападение на «гесту»', прочие походные мелочи. До города все трое дошли?
— Да. Но откуда ты знаешь⁈
Мама хихикнула:
— Я вернулась еще месяц назад. Успела наладить новые полезные связи. Верни, запомни: медицинен-сестры Анны Драй-Фир больше нет. Возможно, ее никогда и не было. Мне пришлось сменить всё: имя, профессию, свайс и всё прочее.
— Это очевидно, — кивнул Верн. — Если бы я не был твоим сыном, вообще бы не узнал.
— К счастью, ты мой сын. И здесь. Несмотря на то, что совал руки куда не надо, хотя тебя и предупреждали. Ладно, я совершенно счастлива.
— Да, так ты и выглядишь, — признал Верн, вновь испытывая некоторые сомнения.
— Ну, и? — сидящая рядом обворожительная особа одним неуловимым движением оправила одежду и развела руки, демонстрируя себя. — Тебя, кстати, постричь бы надо.
Нет, всё же мама. Но выглядит блистательно: слегка странная, видимо, очень модная одежда, дорогие украшения. Вызывающе повязанный головной шарф — тоже чрезвычайно роскошный. Ровно подстриженные на уровне щек волосы блестят и отливают наглейшей медной рыжестью, очень по-дочевски. Впрочем, и в лице этакое — откровенно дойчевское, высокомерное. Халь-дойч, если не выше. Такую фрау лишний раз не заденут: непонятно, кто такая, но уж точно имеет немалых покровителей.
— Выглядишь великолепно. Но та медицинен… тоже мне очень нравилась, — признался Верн.
Лицо мгновенно изменилось — показалась та милая медицинен-сестра, Верн успел восхититься, но прежнее тут же ушло.
— Та, прелестная своей незамутненной честностью работящая простушка оказалась вне закона, — пояснила мама. — Собственно, как и вы, так что сам понимаешь, приходится отличаться и весьма-весьма, чтоб ни малейших намеков и сходств. Значит, так. Поскольку я знаю совершенно идиотскую историю ваших глупостей, начиная со спасения этой сомнительной особы на замковой стене, сейчас об этом не будем. Про ваш поход я не знаю, это ты мне расскажешь позже и во всех подробностях, меня поход очень интересует. Но сейчас актуальнее осветить мой бесславный криминальный путь, иначе из тебя будут фонтанировать закономерные и бесконечные вопросы. Впрочем, у меня всё кончилось на вполне позитивной ноте. Шмондец, меня же сегодня как дернуло — думаю, зайду в Музеум попозже. Вот как чувствовала! Материнская интуиция!
Ужас-то какой: «актуальнее», «криминальный», «фонтанировать», «позитивно», некий таинственный, видимо, математический «шмондец» — откуда этакий поток научной терминологии⁈ Совершенно иная речь. Действительно, никто ее не узнает, но как настолько притворяться-то можно⁈