Короли локдауна (ЛП)
— Потому что… Я вижу, как ты прекрасна, и хочу, чтобы мир тоже это увидел. Я хочу, чтобы ты сияла, как самая яркая звезда на небе, и чтобы весь мир знал, что это совершенное создание принадлежит мне.
— Но я не идеальна, — настаивала она. — И я точно знаю, что ты на самом деле тоже так не считаешь. Иначе ты бы не пытался все время изменить меня.
— Я не хочу ничего менять в тебе, — возразил я, хотя, возможно, это была ложь. — По крайней мере… Я всего лишь хочу сохранить контроль над тобой. Но это не значит, что мне не нравится, когда ты даешь мне отпор — большую часть времени.
— Это… не то впечатление, которое ты у меня создаешь, — ответила она, ее глаза сузились, как будто она искала ложь.
— И какое впечатление я на тебя произвожу? — Спросил я, медленно проводя рукой по ее позвоночнику и наслаждаясь тем, как ее спина выгибается от прикосновения.
— Что я… проект или что-то, над чем нужно работать. Кукла с неисправной личностью, которую ты стремишься искоренить. Иногда мне кажется, что ты не остановишься, пока я не стану всего лишь пустым сосудом, ожидающим твоего разрешения хотя бы моргнуть.
Мои губы поджались от такой оценки, и я провел рукой по основанию ее позвоночника, наслаждаясь теплом ее кожи под шелком.
— Я не хочу этого, — прорычал я. — Я просто хочу… — Я даже не думал, что у меня есть ответ на это, поэтому только вздохнул.
Она придвинулась ближе ко мне, ее хватка на моих пальцах усилилась, когда она посмотрела на меня.
— Если бы я могла понять, почему это так важно для тебя, тогда, возможно, это не причинило бы мне такой боли, — пробормотала она. — Или ты этого хочешь — причинить мне боль?
Я покачал головой в ответ на эту оценку. Боль могла быть инструментом, которым я пользовался в своей миссии по обретению контроля, но я использовал ее только как средство для достижения цели с ней. Моей целью не было ранить ее.
— Ты хочешь знать, почему мне нужно контролировать то, что для меня важно? — Спросил я, приподняв бровь. — Это… сложный вопрос.
Татум закатила глаза, и мне захотелось отшлепать ее за это. Но я не делал этого уже несколько недель. С тех пор, как она призналась, что ей это нравится. Потому что это все неизмеримо изменило, и я не был уверен, смогу ли справиться с тем, что я чувствовал по этому поводу.
— Ты расскажешь мне? — Настаивала она, и я поймал себя на желании. По крайней мере, частично.
— У меня было… тревожное воспитание, — медленно произнес я. На самом деле я не собирался вдаваться в подробности сейчас, но я мог бы рассказать ей достаточно правды, чтобы удовлетворить ту потребность в знаниях, которая горела в ее глазах. — Хаос был постоянным. Я часто переезжал из дома в дом моей семьи без особого уведомления. Или вообще без уведомления, например, когда меня будят посреди ночи и сажают в частный самолет без указания пункта назначения. — Это было, мягко говоря, очень неприятно. Мне не позволяли многого из того, что было постоянным. Мой отец верит в то, что нужно быть готовым ко всему, поэтому он хотел, чтобы я привык думать на ходу, приспосабливался к неожиданным переменам. Я никогда не мог быть уверен, что буду завтракать и ужинать в одном доме, не говоря уже о том, чтобы выбирать, что я буду есть…
— Я слишком много переезжала, пока росла, — тихо сказала она. — Я понимаю, насколько это может быть тревожно. Но для тебя твои привычки, контроль кажутся такими жизненно важными…
— Я полагаю, тебя предупреждали о предстоящих планах, — ответил я, пожав плечами. — И тебе разрешали брать с собой вещи. Помню, когда мне было пять, у меня был боевик, которого я звал Клайв, и мне он чертовски нравился. У него был пистолет, машина и… ну, глупо возлагать чувства на неодушевленные предметы. — Я отмахнулся от воспоминаний о том, как отец заставил меня выбросить эту дурацкую куклу в мусоропровод, потому что это делало меня мягче. После этого я уже по-настоящему не играл в игрушки.
— Что случилось с Клайвом? — Татум мягко спросила меня, и это было так чертовски нелепо, что ей было не наплевать на какой-то чертов кусок пластика, что я расхохотался.
— Я полагаю, его бросили, — неопределенно ответил я. — Его купила мне моя бабушка. Она была единственной в моей семье, кто, казалось, считал важным иметь что-то постоянное в моей жизни. И после того, как он — оно — ушло, она придумала кое-что получше. Что-то постоянное, что она могла мне дать, что-то что нельзя так легко потерять. Музыка.
— Пластинки? — Татум виновато прикусила губу, и мой взгляд остановился на том, как ее зубы погрузились в пухлую плоть.
— Да, их подарила мне она. Но она сделала больше, она дала мне более постоянный способ иметь музыку. Именно она купила мне мой первый рояль и все уроки к нему.
— Я не знала, что ты играешь, — выдохнула Татум, ее глаза жадно загорелись, когда она впитывала это знание, как будто изголодалась по нему.
— Я полагаю, ты многого обо мне не знаешь, Татум, — тихо ответил я.
— У тебя хорошо получается? — Спросила она.
— У меня есть опыт, — ответил я.
— Черт возьми, с таким же успехом ты мог бы просто сказать, что ты профи. В любом случае, это очевидно. Ни за что на свете у тебя не могло быть такого хобби, и ты не был бы в нем лучшим, — простонала она, и у меня вырвался настоящий смешок.
— Это правда?
— Да. Ты чертов перфекционист. Держу пари, ты мог бы выступать за деньги, если бы они тебе понадобились.
— Музыка — это все о контроле, — сказал я.
— И страсти. Ты должен почувствовать это своим сердцем.
Мои губы приоткрылись, чтобы возразить на это, но я не смог произнести ни слова. Потому что, как бы мне ни хотелось это отрицать, это была чистая правда. Именно поэтому я так сильно в этом нуждался. Музыка говорила с моей душой и успокаивала мою сердечную боль. Это был костыль, которым я пользовался, чтобы залечить свои раны и обуздать свое настроение.
— Как получается, что ты так ясно видишь во мне то, чего я сам не вижу? — Спросил я, проводя большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.
— Может быть, ты не такой сложный, каким хочешь казаться, — поддразнила она.
— Сомневаюсь в этом.
— Итак… музыка давала тебе хоть каплю контроля. Что-то, чем ты мог владеть и что у тебя нельзя было отнять. И тогда ты просто начал претендовать на другие вещи, которые мог контролировать? — Спросила она, явно все еще пытаясь понять меня, и по какой-то причине я все еще потакал ее любопытству.
— Полагаю, да. За эти годы я выработал распорядок, которого мог придерживаться, где бы ни находился. Вещи, которые не поддаются контролю обстоятельств, например, время, когда я делаю определенные вещи. Возможно, иногда мне приходилось приспосабливаться к смене часовых поясов, но, несмотря на это, я всегда мог есть в одно и то же время, тренироваться в одно и то же время, спать…
— Итак, когда ты понял, что тебе нравится контролировать других людей?
— Дело скорее в том, что они не имеют надо мной контроль, — ответил я. — Люди, о которых я забочусь больше всего в этом мире, определенно не подчиняются каждой моей прихоти. Киан, в частности, изо всех сил бросает мне вызов. И не заставляй меня заводить разговор о тебе.
Она наклонила голову, как будто что-то, что я только что сказал, привлекло ее внимание, но я не был уверен, что именно.
— И что ты чувствуешь, когда они все-таки дают тебе контроль? — Медленно спросила она. — Когда Киан выбивает из кого-то дерьмо, например, потому, что ты этого потребовал.
— Свободу, — мгновенно ответил я. — Я чувствую себя возвышенным над хаосом, который постоянно окружает меня, пытаясь разорвать на части.
— А с… девушками? — Спросила она, и румянец окрасил кожу под веснушками.
— Какими девушками?
— Э-э-э, ну девушки у тебя же были. Ты заставляешь их подчиняться тебе в спальне или…
— Ты спрашиваешь меня, нравится ли мне доминировать над женщинами во время секса? — Спросил я, мои губы дрогнули от удовольствия.