Она принадлежит мне (СИ)

— Нет, я не эксперт. А вот мой сосед по комнате на то время, Харольд, был настоящим волшебником на кухне. Он мечтал стать кулинаром и экспериментировал любую свободную минуту, — Айзек сморщился. — Конечно, у него не всегда это хорошо получалось. В любом случае, у него всегда было что поесть. Многие ребята приходили и кушали у нас. Но все знали, что нельзя спрашивать про еду у Харольда, он мог уйти в истории блюда и без конца разговаривать.
Тихий вздох сорвался с моих губ, когда я представила себе юного Исаака, сидящего вместе со своими друзьями.
Я ведь о нём ничего не знаю толком-то.
— А что потом стало с Харольдом? Он смог стать поваром?
Айзек заметно напрягся.
— Его подстрелили.
  
14
 
— Я помню один случай на одном из уроков крестьянской этики, — начала я. — Мы все сидели в кругу, внимательно слушая нашу учительницу. В то время мне, должно быть, было около одиннадцати лет. Темой было раскаяние, и учительница объясняла, как важно прощать других точно так же, как мы сами ищем прощения.
Айзек наклонился ко мне.
— Что случилось? — спросил он, охваченный любопытством.
Я тихо хихикнула, вспоминая дни полные беззаботности.
— Она решил проиллюстрировать прощение небольшой игрой. Она дала каждому из нас по маленькому листочку бумаги и попросила написать имя того, кого мы хотели бы простить. Затем мы должны были скомкать бумагу, символизируя избавление от обиды.
Губы Айзека изогнулись в нежной улыбке, его взгляд остановился на оживленном лице.
— И кого же ты записала?
— О, в то время я записал имя своего лучшего друга. У нас был глупый спор, не помню, из-за чего, и я подумала, что это прекрасная возможность проявить прощение. Но вот, что самое смешное: когда мы все скомкали свои бумаги и приготовились бросить их в маленькую корзинку в центре круга, одна девочка случайно бросила свой не туда и попала в чей-то открытый рюкзак.
Айзек усмехнулся.
— Итак, человек, чье имя было на бумаге, в итоге получил сюрприз, да?
Мы гуляли по лесу, и я поделилась ещё историями происшедших на уроках.
— Ох, уж ваши крестьянские ценности.
Я покачала головой. Я знала, что Айзек всего лишь шутит, но всё равно сказала:
— Ты недооцениваешь глубину и сложность христианства. Дело не в том, чтобы купить прощение или слепо поверить. Речь идет о том, чтобы обрести искупление, благодать и силу изменить свою жизнь.
Айзек приподнял бровь, на его губах заиграла скептическая улыбка.
— Слепые верующие… Ищущие утешения в объятиях невидимого божества. Скажи мне, Кристал, ты действительно думаешь, что несколько молитв и ритуалов могут отпустить тебе все твои грехи? Что ты можешь просто купить себе дорогу на Небеса?
— Нет, дело не в том, чтобы что-то покупать. Речь идет о признании наших несовершенств, поиске прощения и стремлении жить жизнью, полной сострадания и любви. Речь идет о том, чтобы найти надежду и цель в чем-то большем, чем мы сами.
— Надежда и цель? Разве ты не видишь, Кристал, это то, во что они хотят, чтобы ты верила. Они соткали паутину утешительных иллюзий, чтобы держать тебя в узде. Это не более, чем механизм контроля.
— Ты рассматриваешь это как контроль, но я рассматриваю это как освобождение. Чтобы обрести внутреннюю силу, нужно принять прощение и стремиться оказывать положительное влияние на мир. Вера дает мне чувство целеустремленности.
Айзек наклонился ближе, его глаза сузились со смесью любопытства и вызова.
— Но как насчет противоречий, лицемерия внутри церкви? А как насчет зверств, совершенных во имя религии?
— Да, в истории были мрачные моменты, моменты, когда отдельные люди искажали учения ради собственной выгоды. Но это не определяет истинную сущность веры. Это напоминание о том, что люди несовершенны, способны как на великое добро, так и на великое зло. Наша обязанность — искать истину и честно следовать основным принципам нашей веры.
Мы сели под тенью дерева, и Айзек посмотрел на меня с серьёзным видом.
— Ты действительно веришь в силу искупления, не так ли?
 
— Да, Я верю во вторые шансы. Верю в способность к переменам и росту. Это то, что дает нам надежду в наши самые мрачные моменты, напоминая нам, что нас определяет не наше прошлое, а выбор, который мы делаем, двигаясь вперед.
Он молча кивнул. Его лицо выражало что-то, что я не могла понять.
— Я знаю, как скептически ты относишься к религии, но иногда у нас есть только вера.
— Ты права. Иногда она может спасти, — ответил Айзек, искренне удивляя меня.
— Когда-то у меня был друг, — начал он, и в его голосе послышались нотки сожаления, — который оказался в когтях врага как физически, так и эмоционально. Это была ужасная ситуация, из которой не было очевидного выхода. Но то, что поддерживало его, что спасало его от отчаяния ситуации, было не просто его желанием выжить, но и непоколебимая вера в собственную жизнестойкость.
— У него не было никакой религиозной принадлежности, по крайней мере никакой структурированной доктрины, которой он мог бы руководствоваться, — на этой фразе его голос смягчился. — Но в те самые мрачные моменты он обнаружил что-то внутри себя: проблеск надежды, который был сильнее любых металлических цепей. Тогда он стал молиться про себя.
— Религия, в ее различных формах, обладает силой спасать жизни, — продолжил он. — Она дает утешение, чувство целеустремленности. Она может быть путеводной звездой в самые мрачные времена, давая надежду, когда кажется, что все потеряно.
Я потянулась, нежно погладив тыльную сторону его руки, предлагая молчаливое утешение, которое выражало моё понимание. Наши взгляды встретились, я поняла, что мужчина передо мной прожил больше жизней, чем я могла предполагать. В нём хранились истории, которых могло хватать на двоих.
За его загадочным фасадом скрывалась сложная душа, отягощенная прошлым опытом и ищущая смысл в мире, наполненном хаосом. Было ощущение, что он проживал случившееся с его другом сам. Может это был его брат? Или самый близкий друг? Что на самом деле хранит в себе случившееся?
***
Месяц назад.
— Я оставил тебе одежду на кровати, оденься потеплее, — сказал Айзек, набрасывая на себя куртку.
И перед тем, как скрыться за дверью, не давая мне ответить, он добавил:
— Мы идём гулять.
Неужели у меня есть шанс выбраться отсюда?
Я судорожно накинула на себя тёплую, лётную куртку и побежала вниз.
— Готова? — спросил Айзек, увидев меня.
Мой мимолетный оптимизм был разбит вдребезги, когда он достал собачий поводок и обмотал его вокруг моей руки.
— Что ж, а он ничего. Подчеркивает цвет моих глаз, — съязвила я, кривая улыбка заиграла на моих губах.
И что же теперь делать?
Айзек усмехнулся.
— Да, Кристал, это последний модный тренд. Собачьи поводки для самых модных пленников. Тебе идёт!
Я не смогла удержаться и закатила глаза, во мне бурлила обида.
— Хммм, — продолжила я с грустным блеском в глазах, — а у тебя есть подходящий к нему ошейник? Я бы не хотела испортить этот модный ансамбль.
Губы Айзека изогнулись в улыбке, показывая его очаровательные ямочки.
— Я слышал, у них есть несколько прекрасных вариантов из кожи. Ты бы предпочла что-нибудь с шипами или что-нибудь с большим количеством побрякушек?
Я не смогла удержаться от смеха, и, хотя мне было больно, он сумел меня взбодрить даже в такой абсурдной ситуации.
Несмотря на ошейник, он всё равно взял меня за руку, и я была не против. Мы стали углубляться в лес, медленно прогуливаясь в тишине.
Какая же красота.
Солнечный свет просачивался сквозь густую листву леса, отбрасывая пятнистые тени на лесную подстилку. Звуки природу вокруг нас успокаивали нервы: шелест листьев при легком ветерке, отдаленным щебетанием птиц и сухие ветки, трещащие под ногами. Было так много разных оттенков зеленого, что глазу было сложно их отличать.