"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

—    
Свой! — громко оповестил мальчишеский голос, и притаившиеся ребята заспешили своей дорогой, не обращая на него внимания.
Человек шёл дальше по родной израненной земле. Он вышел на западную окраину города, здесь дома шли реже, а дальше начинались де­ревни. Цель была близка.
—    
Стой! Эй, стой!
Прямо на него идут два фашиста. Поздно пря­таться. Фашист дёргает его за рукав, морозным паром клубится у него изо рта винный перегар. Человек отвечает по-русски, невпопад, машет ру­кой вдоль улицы — вон сюда, мол, иду. Гитле­ровцы не понимают его, он делает вид, что их не понимает. Другой гитлеровец сбоку тычет ему чем-то в плечо. Он оборачивается, и в грудь ему упирается дуло автомата. Гитлеровец пока­зывает рукой на ноги русского: «Снимай, — при
казывает он. — Снимай!» 
 
Русский притворяется, что не понял, пытается рукой отворотить дуло автомата, но гитлеровец толкает его в грудь ду­лом. Он пятится на сугроб. «Снимай!» — кричит второй фашист. Сильный толчок, и русский са­дится на сугроб. Злобной ненавистью рвануло грудь ему. Гитлеровец спускает курок, и звук выстрела оглушает на мгновение. Автоматная очередь стелется вдоль улицы. Это так, предва­рительно, для устрашения, но фашисту ничего не стоит всадить пулю в человека, сидящего перед ним на снегу, и снять с него бурки. И русский сдирает бурки, далеко швыряет их. Фашисты бе­гут за бурками. Русский поднимается: снег об­жигает ступни ног, шаг, ещё шаг, он сгибается, заматывает крепче намокшие в снегу портянки, снова шаг, превозмогая боль, принимается бе­жать. Скоро на всю долгую ночь наступит за­претный час передвижения.
Боль утихает, а ноги отяжелели, он с трудом передвигает ими, кажется, вот-вот они отнимутся. Он приостанавливается возле ближайшего дома и опять бежит дальше. Бежит вытоптанной в снегу дорогой, останавливается на секунду в не­решительности и скрывается во двор. Вот он уже у крыльца, припал к двери, слушает и прини­мается дёргать дверную ручку. Сейчас каждая минута промедления мучительна. Человек, прова­ливаясь в снежный сугроб, подбирается к окну, стучит занемевшими пальцами. Чуть дребезжит стекло, никто не отзывается. Он снова у двери, дёргает сильнее и опять припадает ухом, слу­шает.
Дверь приоткрылась неожиданно, словно за ней давно притаились. Женский голос негромко спросил: «Кто?» Вцепившись в дверную ручку, человек приглушённо ответил вопросом на во­прос: «Фашисты есть?» «Нету», —женщина робко выглянула на крыльцо, чтобы разглядеть его при лунном свете, ахнула, приняв за кого-то другого, отпустила дверь. Он шагнул через по­рог, обессиленно прислонился к стене.
Женщина взяла поставленную на притолоку коптилку и, поняв, что ошиблась, принялась рас­сматривать его, глянула на ноги, ахнула снова, на этот раз в голос, и, поддерживая его под ло­коть, повела на кухню, усадила у печи. Подхва­тив таз, она выбежала на улицу, как была — в ситцевом платье, в войлочных туфлях. Быстро вернулась со снегом. Стоя на коленях на полу, она разрезала ножом одеревяневшие портянки и растирала ему снегом ноги. Когда руки её не­стерпимо заныли от снега, она сказала ему: «Те­перь попробуй». Он встал, шагнул, пошатнулся, шагнул ещё. «Чуешь?» — спросила о ногах жен­щина. — «Немного». Она радостно захлопотала вокруг него, снова принялась растирать ноги снегом. С интересом разглядывала его: немецкие на нём брюки, чёрное зимнее пальто.
Откуда-то из полумрака кухни незаметно при­близился парнишка, кутаясь в большую овчин­ную шубу, он сел на пол туг же около таза со снегом. Мать спрашивала незнакомого: «Парти­зан? От немца убёг!» — а паренёк испуганно и зачарованно заглядывал ему в лицо.
Он не отвечал ни нет, ни да, а про себя поду­мал, что теперь придётся отращивать бороду, как у Петра Семёновича, чтобы люди не узнавали его.
 
Мать распорядилась, и мальчишка полез на печку, сбросил оттуда старые валенки. Пока че­ловек обувался, из печи вынули суп, чтобы на­кормить незнакомого.
Женщина проводила его до двери, напомнила, не забыл ли он, что теперь уже до утра нельзя выходить на улицу. Он ничего не ответил ей на это и приоткрыл дверь: «Запомни: ни кого у тебя не было. И парнишке скажи: ни слова».
Она вышла за ним на крыльцо.
—   
За другого приняла, — сказал он, улыбнув­шись. — Ну, прощай, спасибо за всё.
Запретный час...
А человеку надо притти на квартиру, где ждут его, и он идёт дальше, хотя ярко светит луна, скрипит снег под ногами, и темнеющий невдалеке сугроб может обернуться врагом.
Старуха Никитична давно уже ждёт его, У хо­зяйки квартиры нежданный гость — племянница из деревни, притащилась с мешком картошки; хочет дождаться, когда соберётся базар здесь, на краю города, чтобы выменять картошку на оде­жду. Ох, девка, девка, люди умирают с голоду, а ты вон чего. Хозяйка нервничает — чужой че­ловек в доме.
А Никитична уже раскладывает карты по столу, — пригодилась на старости лет забава её молодости.
—    
Вот гляди сюда, — говорит она хозяйкиной племяннице, — дорога тебе дальняя легла.
—   
Ай, Никитишна, дорога? Ну? Верно ж это, — племянница шмыгает носом, взбирается коленками на табурет, держит над столом в под­нятой руке коптилку. — Уходить я решилась, на юг, подальше от фронта. И ты б, Никитишна, уходила, там легче прокормишься, а земля всюду одна, что там, что здесь жить...
—        
Одна-то, да не одна. Эта слёзы льёт, а больного дитя мать больше жалеет... Вот хло­поты в казённом доме через хрестовый интерес...
Стук в дверь, потом подряд: стук, стук, и опять чуть спустя: стук...
Никитична объясняет громче:
— На пороге у тебя король хрестей с интере­сом к твоему
 дому.
 Ты-то у нас, какая дама?
Племянница вздрогнула. «Кто это там сту­чится? В такой час?»
—        
Никого нет, — отзывается хозяйка, — ветер раскачивает ставень, забыла закрепить.
— Хрестей, хрестей, миленькая, — снова вся уходит в гадание племянница. — Ну, Никитишна, с интересом значит к моему дому?
—        
Да не прыгай ты, — одёрнула старуха пе­реступавшую в волнении с колена на колено пле­мянницу, — огонь дрожит. Поглядим-ка, что на душе хоронишь. У-у, на душе-то у тебя скука, скука чёркая лежит.
—        
Скушно, скушно, Никитишна, миленькая, чего ждать-то? Может, карты скажут...
Никитична закашлялась и смешала карты.
—    
Ай, Никитишна, что же ты делаешь!
—        
Заврались совсем у меня карты, помногу гадаю. Отдохнуть им надо.— Никитична уп­рямо сунула карты в обвисший чулок.
—        
Ох, Никитишна, — огорчённо вздохнула племянница. Она принялась развязывать мешок, отсчитала несколько картошек — плата за гада­ние.
А Никитична вышла на кухню напиться. Хо­зяйка мигнула ей, указала рукой, Никитична обогнула печь,
—    
Здравствуй, «Брат».
Он берёт в свою руку её жесткую маленькую ладонь, усаживает Никитичну рядом.
—    
Запоминай, — отчётливым шопотом говорит он. — Сегодня же передать в партизанский от­ряд. Гитлеровцы силою до трёх батальонов с двумя танками готовят наступление на Оленинский партизанский отряд. Выступят в бли­жайший день...
Старуха нагибается над ведром с водой, гре­мит кружкой о ведро,— и повторив, возвращает­ся в комнату.
Хозяйка, погасив свет, садится к окну; отдёр­нув занавеску, она смотрит на освещенную лу­ной улицу, следит, не идёт ли кто, не грозит ли опасность «Брату».
«Брат» прислонился спиной к тёплой печке. Ноет под ключицей зажившая недавно рана, кло­нит в сон. Ему виден освещённый лунным светом профиль пожилой женщины у окна, — до утра просидит она здесь на своём посту. Он думает о том, что он, разведчик, посланный за линию фронта, не одинок на земле, оккупированной вра­гом. Незнакомая женщина, оттеревшая ему се­годня обмороженные ноги, и семья старого железнодорожника, где его спрятали и выходили, когда он был ранен в ночной перестрелке с пат­рулем, и хозяйка этого дома — все эти люди, ри­скуя жизнью, помогают ему. Одно чувство дви­жет им и этими людьми — чувство любви к род­ной земле.