Навеки твой
– Почему бы Венеции не любить те же вещи, какие любят другие женщины? Что делает ее такой особенной?
– Многое, – ответил Грегор. – Вы не знаете Венецию так же хорошо, как я.
Где-то на задворках сознания еле слышный голосок нашептывал Грегору, что на самом деле он не знал Венецию так хорошо, как ему казалось. Сегодня утром он убедился в этом.
На сердце у Грегора стало тяжело, и он одним глотком прикончил остаток пунша.
Что, если… Что, если щенок прав? Что, если Венеция и вправду ценит такую чушь, как стишки и цветочки? Неужели он мог настолько ошибиться в ней?
Вполне возможно.
Чамберс почесал, нос.
– Не исключено, что мисс Оугилви несколько отличается от прочих женщин. Она лихо скачет на лошади, а уж если упадет, не станет плакать и жаловаться, не в пример другим женщинам. Взять хотя бы ее матушку…
Чамберс выразительно пожал плечами.
– Точно! – подхватил Грегор. – Венеция давно поняла цену всем этим женским эксцессам и нечувствительна к ним.
Он взял кочергу, открыл дверцу печки и сунул в огонь толстый обрубок дерева. Повернув голову, увидел, что Рейвенскрофт уставился на него с величайшим возмущением.
– Что вы делаете? – спросил молодой лорд весьма резко.
– Я всего лишь подложил дров в огонь. Он почти совсем погас.
– Но ведь от этого станет жарче! – Рейвенскрофт обратился к Чамберсу: – Это нечестно! Я требую нового пари! Маклейн прибавил жару!
Чамберс бросил в котелок с пуншем еще несколько штучек гвоздики и сказал:
– Да. Он так и сделал. И это очень хорошо, потому как становится холодно.
– Но тогда сосулька будет таять быстрее!
– Возможно.
– Тогда я требую нового пари!
– Ну уж нет.
– Почему нет?
– Когда лорд Маклейн вошел сюда, он открыл дверь, и тут стало холоднее. Стало быть, надо сделать шансы равными и подогреть воздух.
Рейвенскрофт как-то странно скосил глаза, словно пытался представить себе всю картину в целом.
– Я понимаю, что вы имели в виду, – обратился он к Грегору. – В конечном счете мне не за что на вас сердиться. Разве что зато, как вы говорили о Венеции.
– Но ведь я только и сказал, что она не похожа на других женщин, что она особенная.
– Я тоже привык к этой мысли, но теперь… – Рейвенскрофт насупился и после недолгой паузы продолжал: – Теперь до меня дошло, что она, быть может, только кажется особенной, потому что сама не понимает, что она не такая.
Грегор уставился на Рейвенскрофта в изумлении:
– Что, черт побери, это значит?
Молодой лорд покраснел.
– Это значит, что, как и любая другая женщина, она хочет, чтобы ее завоевали. Но не вполне осознает это.
– Каким образом вы додумались до такого вздора?
– Это вовсе не вздор! Ни одна женщина не устоит перед мужчиной, который преподносит ей цветы, нашептывает на ушко комплименты и твердит ей, что она прекрасна.
Чамберс потер подбородок.
– Знаете, милорд, а ведь парень дело говорит.
Грегор не мог понять, что раздражает его больше: то ли, что собственный грум ему противоречит, то ли, что Рейвенскрофт вообразил, будто знает Венецию лучше, чем он сам. Каким образом довести до сознания этого юнца, что он ошибается?
Грегор взглянул на бочонок, в котором таяла сосулька, и расхохотался:
– Рейвенскрофт, я готов заключить с вами пари на сто фунтов, что Венецию не проймешь ни цветами, ни другими подарками.
Рейвенскрофт выпрямился:
– Вы говорите, на сто фунтов?
– Да.
– Поосторожней, – пробурчал Чамберс. – Парень не откажется от такого пари.
Грегор не обратил на грума никакого внимания.
– Ну как? Вы принимаете такое пари?
Рейвенскрофт кивнул:
– Принимаю. Только… где вы возьмете цветы, стихи и тому подобное?
Да, это и вправду проблематично. Грегор помолчал, потом решительно произнес:
– Да, цветы я вряд ли найду, но могу сделать ей другой подарок.
– Какой, например?
Господь милостивый, что бы такое придумать?
– Я могу подарить ей мои карманные часы.
– Но в этом нет никакой романтики! – поморщился Рейвенскрофт.
Чамберс кашлянул.
– У меня как раз при себе золотая цепочка, которую я купил для своей милашки. Я мог бы уступить ее вам, милорд. За деньги, разумеется.
– Идет, – сказал Грегор.
Чамберс порылся в своих вещах и извлек откуда-то маленький пакетик, вынул из него бархатный мешочек и вручил хозяину в обмен на несколько монет.
Грегор спрятал мешочек в карман.
– Так. Что-нибудь еще?
– Стихи, – ответил Рейвенскрофт. – У меня есть книжка. – Он полез в один карман, в другой и достал маленький томик в кожаном переплете. – Вот.
Грегор поморщился:
– О, да это Шелли! Он пишет отъявленную чепуху.
– Поверьте, женщинам такая, как вы изволили выразиться, чепуха очень нравится.
– А нет ли у вас чего-нибудь другого?
– Нет. Только Шелли. Я отметил несколько стихотворений. Можете огласить любое из них, и Венеция придет в экстаз.
Грегор сунул книжку в карман.
– Отлично. Теперь я вооружен и стихами, и подарком. Отправляюсь совершать эту глупость, а потом доложу вам о…
– Ми-ну-точ-ку, – протянул Рейвенскрофт, не дав Грегору договорить. – Вы не можете просто сообщить нам, что прочли мисс Оугилви стихи и вручили подарок. Мы должны видеть это собственными глазами.
– Я не намерен декламировать любовные стихи в присутствии двух болванов.
– Разумеется, нет, – заносчиво произнес Рейвенскрофт. – Мы будем наблюдать за вами из окна.
Грегор нахмурился. Может, проще было бы вызвать Рейвенскрофта на дуэль и покончить со всей этой историей?
– Я буду чувствовать себя полным идиотом.
– И выглядеть таковым, это уж точно, – сказал Чамберс, но, заметив угрожающий взгляд Грегора, поспешил добавить: – Зато вы станете богаче на сто фунтов. Это как-никак уменьшит неприятное чувство.
Неприятное чувство почти исчезнет, если он окажется прав.
– Ну? – вопросительно произнес Рейвенскрофт.
Порукам?
– Да, черт меня побери! – Грегор поправил галстуки провел пальцами по волосам. – Я докажу вам обоим, что Венеция Оугилви не похожа на других женщин. И когда я это сделаю, вы, молодой человек, отсчитаете денежки.
Глава 12
Очень часто любовь приходит к нам, когда мы спим. Она подкрадывается, переступая маленькими ножками, и свивает себе гнездышко в вашем сердце. Вы можете и не узнать, что она уже там, пока вас кто-нибудь не разбудит.
Венеция пребывала в общей комнате в счастливом одиночестве. Миссис Блум увела с собой мисс Платт, которую намеревалась усадить за какое-то шитье, а Элизабет решила подняться наверх и почитать роман.
Венеция осталась внизу со своей книжкой – впечатляющим трудом о падении Римской империи. Она уселась в кресло с чувством важности предпринятого дела и открыла толстенный том.
Она не видела Грегора с той минуты, как он удалился, охваченный негодованием, да и Рейвенскрофт таинственно исчез сразу после завтрака. Она не знала, где в данный момент находится сквайр, однако голос его доносился до нее с относительно далекого расстояния; возможно, мистер Хиггинботем находился вместе с мистером Тредуэллом в винном погребе. Сквайр уже несколько раз упоминал о качестве бренди, которое подавали к столу в гостинице.
Венеция перевернула страницу и увидела изображение двух женщин, расположившихся возле мраморного бассейна. Надменная матрона, возлежащая на диване, напомнила ей о миссис Блум, и Венеция нахмурилась. Как раз сегодня утром, услышав, что мисс Хиггинботем снова пожаловалась на холод, пожилая дама зашла к себе в комнату и принесла Элизабет роскошное пальто, отделанное мехом. Девица прямо-таки завизжала от восторга и в порыве чувств обняла миссис Блум, которой явно не понравилось, что ее так бурно благодарят. Венеция была потрясена великодушием этой женщины, но мисс Платт, к ее удивлению, отнеслась к этому как к должному и заметила, что миссис Блум обычно так и поступает.