Последнее пророчество Эллады (СИ)

Но он, Аид, отомстил.
И пусть сейчас он не чувствует в себе божественных сил (ну вот совсем никаких), истекает алой кровью вместо ихора и в общем и целом планирует сбежать из Подземного мира в мир смертных, отец может им гордиться.
Вот так вот — гордиться. Ультимативно.
Титаны, не смейтесь! Гекантохейры, не закрывайте руками лица! Ворота Тартара, перестаньте дрожать! Сынок, порубивший на куски папку, пришел к отцу, пожирающему детей — и требует, чтобы тот им гордился!
Когда он успел обнять Лиссу-безумие?..
Титаны, не подавитесь смехом. ещё чуть-чуть, и вы будете жрать первомрак. Гекантохейры, возьмите-ка свои руки и засуньте их… куда надо.
Аид в своем праве.
Костёр прогорел.
Дохлые мойры уже не тут. Они не срастутся по кусочкам, как сделал когда-то сам Крон. Они не видят, не слышат, не чувствуют — жаль. Возможно, они бы немного прониклись уважением к чужим судьбам, когда не вовремя вякнувший что-то титан выковыривал их головы у себя из глотки.
И если бы Аиду вместе с мойрами попалась бы сама Ананка, её поганую голову пришлось бы выковыривать далеко не из глотки. Уж Крон бы постарался.
Аид ушёл к своим смертным раньше, чем Крон сумел подобрать для него слова. По правде говоря, если бы он возжелал непременно дождаться ответа от папки, ему следовало бы раскинуть лагерь у Тартара как минимум лет на двести.
Слова — болезненные и горькие — в воде не тонули, в огне не горели и совершенно не страдали от времени. По правде говоря, Крон не рассчитывал, что их в принципе доведется произнести — ворота Тартара не открыть изнутри (уж в этом он убедился ещё в первое столетие), а распахнуть их снаружи способен только полный кретин.
Имелись, имелись в Кронидской семейке кретины, только возможностью по открыванию врат Тартара они, конечно, не обладали. И каково же было его удивление, когда гекантохейры доложили ему, что печати с врат сняты, и снаружи идет какая-то непонятная возня.
Толстый слой меди, конечно, не смог бы надолго удержать мятежных титанов, но Крон категорически запретил им высовываться.
По правде говоря, никто особо и не спешил. После того, как в Тартар перестали скидывать всех подряд, совокупная ненависть его обитателей изрядно поугасла.
Титаны, конечно, не сказать чтобы переполнились всепрощения, но вылезать и мстить они уже не стремились. Надоело!
Только, значит, они тут все обустроили, наладили, значит, жилье-бытье, дворцы построили, переженились, облагородили Тартар — куда там Олимпу! — и тут на войну. Месть местью, но если и в прошлый раз большинство заседавших в Тартаре пошли не столько против олимпийцев, сколько за Кроном, так в этот они вообще никакого энтузиазма не испытывали. Больно надо! Крон прекрасно осознавал, что реши он сам начать новую войну с Олимпом, то сможет поднять на битву от силы треть нынешних обитателей Тартара. И то их, похоже, придётся пинать.
А ещё одна треть при любом раскладе даже носа не высунет.
Крону, конечно же, было любопытно, что там не поделили олимпийцы, и кого они собрались к нему запихивать — уж очень не хотелось возиться с очередным обиженным психопатом — и какое-то время он с интересом прислушивался к разборкам.
Кого? Аида? Нет, вы серьезно?..
Да ещё и добровольно?..
В какой-то момент Крону даже захотелось взглянуть на того феерического дебила, который считал, что Аид вот возьмёт и сойдет в Тартар добровольно. Даже и защищая кого-то (он что, наконец-то женился? И даже детишек завел?..). Но Повелитель Времени таки вздохнул с облегчением, когда на врата Тартара легла печать, и тот перестал засасывать новых проблемных жильцов.
Однако не тут-то было!
Печать снова сняли, ворота распахнулись, в опасной близости от Тартара валялась какая-то рыженькая девчонка, вся в божественной крови, и мерзко хохотало какое-то двухголовое, трехногое, волосатое и в общем и целом похожее на особо неудачное порождение Геи. Оно-то как раз и открыло Тартар — и мерзко смеялось, предвкушая конец всего.
Пришлось его немного разочаровать.
Потом Крон перевязал рану девчонке, остановив бегущий ихор, и связал жуткое создание, старательно отгоняя от себя мысли, что уж больно оно похоже на младшего сына, Зевса. С лица (одного из). Кого-кого, а двухголового внука он не хотел.
 
А ещё он поговорил с Аидом. Это был самый нелегкий и самый странный разговор за последние три тысячи лет.
И странность заключалась не в том, что старший сын был одет как какой-то варвар, и даже не в том, что он предложил ему временно покинуть Тартар и пообщаться с семьей (решив, очевидно, что если бы он, Крон, решил бы мстить и захватывать мир, он не стал бы возвращаться к себе и закрывать врата Тартара изнутри), а в том, что ему неожиданно предложили воцариться в Элизиуме!
Крон даже не помнил, как получилось, что он согласился.
Ну, то есть это было однозначно до того, как они проводили операцию по отделению Ареса от Афродиты, и тем более до того, как он дегустировал самогон Гекаты (когда они с родичами обмывали это событие). И, конечно же, до того, как он клялся Стиксом, что больше не собирается мстить и явно не претендует на трон Олимпа (явное облегчение в глазах Зевса и ошарашено распахнутые очи Стикс, которая примчалась в боевом доспехе, услышав, КТО клянется её водой). И, наверно, до встречи с Зевсом и Посейдоном («отец, ты постой пока за углом, а потом резко выйди, я хочу посмотреть на их лица»).
Да, точно, это было после того, как Аид пригласил его на свадьбу с Персефоной (дочкой Деметры) — возможно, после знакомства с мелкой царевной, Макарией. Потому, что Элизиум, запечатанный аки Тартар, они осматривали уже вчетвером.
— У нас с Персефоной и так хватает хлопот с Подземным миром, — говорил старший сын, небрежно отмахиваясь двузубцем от гигантского ящера, выглядывающего из-за трехметрового папоротника. — У Зевса Олимп. У Посейдона тоже свой мир, а Элизиум, получается, без присмотра. А если ты возьмешь титанов…
— Уговори их ещё.
— … гекантохейров, хотя бы парочку, организуешь шатающихся тут дохлых героев, построишь дворцы… — Аид принялся красочно расписывать весь перечень работ по обустройству в гигантском, абсолютно неосвоенном мире, населенном непонятной флорой и фауной.
— Ой, как здесь здорово! — шептала Макария, хватая его за руку цепкими пальчиками. — А ты, дедушка, будешь приглашать меня в гости? Будешь, да? Правда?!
И Крон постепенно осознавал, что увернуться от Элизиума не получится.
И если от войны можно устать, войну можно прекратить, и можно потушить костёр ненависти, то от родни не избавиться так легко. Пожалуй, родню даже сожрать тяжеловато — вот так, чтобы надежно, чтобы не просто на время, а навсегда от неё избавиться.
Поверьте Крону — он пробовал.
Шесть дней после краха Концепции. Арес.
Арес открыл глаза… и тут же закрыл. И дело было не в головной боли, и даже не в мутном тумане перед глазами, а в жизнерадостной роже мерзкой Макарии прямо перед лицом.
— Очнулся! — завопила она.
— Мы видим, — раздраженно ответил гадкой царевне, кажется, Зевс.
Когда Арес открыл глаза во второй раз — открыл и тут же схватился за трещащую, словно в жесточайшем похмелье, голову — кроме недовольного Владыки Олимпа рядом обнаружились: подозрительно разглядывающая его Гера, нехорошо прищурившаяся Геката в углу, и ещё какой-то незнакомый бородатый мужик, наряженный в черные струящиеся одежды, у окна. Окна, насколько помнил Арес, из всех подземных дворцов (а он почему-то не сомневался, что родственнички затащили его в Подземный мир) имелись только у Гекаты.
— Ты хочешь о чем-то спросить нас, о сын? — патетично вопросил Зевс.
Арес моргнул. Спросить, конечно, хотелось — но в первую очередь он сунул руку между ног и горестно взвыл, не нащупав там самого ценного. Так, значит, ему не приснилось! Проклятая Артемида действительно оторвала ему мужское достояние! Позор, какой позор! Мало того, что любимые родственнички сейчас начнут отыгрываться за Концепцию и наверняка возьмут с него тысячу клятв (главное, чтобы дядя Аид не вспомнил, что в прошлый раз сгоряча женил его на Ехидне), так ещё и придётся на коленях умолять допустить до него Пэона чтобы тот попытался вернуть утраченное! Хоть бы оно не сильно пострадало при взрыве…