Горький вкус предательства (СИ)

– Заткнись, сука, а?
Хочется сломать ей шею, но я понимаю, что эта дрянь во многом права. Меня действительно поимели, и сейчас каждое её слово погружает меня в пучину всё глубже. А она продолжает.
– Да, Никита, мне хотелось отомстить вам обоим, и у меня всё здорово получилось. Эта беспечная овца совсем не следила за своим телефоном. Она его практически забросила. Зачем он ей, если ты не звонишь. А как тебе моя главная бомба? Мой брат тогда так расстроился, когда Алиска его отшила. Что вы только все в ней находите? И какая я молодец, что сохранила то памятное сообщение, оно мне очень пригодилось.
– Это ты отправила всю эту хрень? – зажмуриваюсь болезненно, уже понимая весь расклад и ужасаясь от того, как я облажался.
– Вот до тебя и дошло, – смеётся она. – И как, Никита? Приятные ощущения? – глумится она. – А теперь, когда ты всё знаешь, можешь посмотреть в глаза своей ненаглядной Алисе. Что ты ей теперь скажешь?
От одной мысли об этом хочется взвыть.
Поворачиваюсь, а вот и расплата. На пороге стоит Алиска, смотрит на нас глазами, полными слёз.
И да, мне хочется сейчас сдохнуть. Хочется орать от разрывающих душу чувств, хочется броситься ей в ноги и умолять о прощении, только это всё бесполезно. Такое не прощают.
Я в тёмном то ли гараже, то ли подвале. Счёт времени потерян, но я здесь точно уже пару часов, и всё это время меня монотонно прессуют два чувака из охраны Волынского, пытаясь заставить подписать какие-то сраные бумажки.
Я толком так и не понял, что там, но суть ясна, подписав их, я откажусь от наследства отца, передам всё в дар Эвелине, Волынскому или благотворительной организации по спасению амурских тигров, принадлежащей им же.
Нахрен уже эти бабки, но я лучше сдохну, чем отдам всё этим сволочам. Да, меня переиграли, обставили, как пацана, показали место, и терять мне уже по сути нечего. Но я не хочу уступать!
Ловлю очередной удар в челюсть, потом в живот, сгибаюсь со стоном. Тело взрывается болью, дыхание перехватывает, рвано втягиваю воздух. Сам себе приговариваю мысленно: это тебе за Алиску, Никита, за твою слепоту и тупорылость. Ты сам всё разрушил, теперь вернуть ничего не получится. Получай за дело.
Ещё удар, слетаю со стула в очередной раз, бьюсь головой, сознание уплывает.
Опять ледяной душ, отплёвываюсь.
– Что ж ты такой упрямый, щенок? – поднимает мою безвольную голову этот мудак. – Подписывай, пока можешь. Иначе перейду на порчу конечностей, придурок.
– А мне, может, нравится, – усмехаюсь окровавленным ртом. – Такой ты симпатичный и бьёшь как баба!
– Как баба значит, да? – рычит он. – Ну что ж, щенок, ты сам напросился. Считай, до этого была разминка, – пинает меня остервенело ногой в ребро. – Давай, лысый, поднимай его, сейчас устроим пацану взрослые разборки. Ты с зубами ещё не попрощался?
– А ты запал на мою улыбку? Я так и понял, – продолжаю бесить урода. Не знаю, зачем я это делаю, но мне хочется, чтобы он сорвался и меня сорвал в пропасть, чтобы это всё закончилось поскорее.
У амбала звонит телефон.
– Да, Артём Павлович. Нет, упёртый уродец попался. Да. Нет. Хорошо.
Отключается.
– Ну что, говнюк, я ж тебе говорил, что лучше тебе не ерепенится. Не страшно тебе, говоришь, конечностей не жалко? А на девчонку тоже насрать?
Чего? Поднимаю тяжёлую голову, вглядываюсь в звериную усмешку этого мордоворота, пытаясь понять, он меня сейчас на понт берёт или серьёзно говорит?
– Нет у меня девчонки, так что тут ты снова мимо.
– А это мы сейчас проверим, мимо или не мимо, – говорит с усмешкой. – Смотри.
Набирает на видеосвязь Волынского. Появляется его мерзкая рожа.
– Что, Никита, так денег жалко, да?
– Для тебя, выродка, жалко, – скалюсь в экран.
– Я тебя понимаю, – вздыхает. – Видишь ли. Подписи твои я получу в любом случае, но хочется ускорить процесс. Поэтому я решил совместить приятное с полезным. Смотри, – переводит экран мне так, что я вижу кровать.
Внутри всё холодеет, потому что на кровати сидит перепуганная насмерть, зарёванная Алиска. Рот её заклеен скотчем, руки привязаны к кровати.
 
– Сука, отпусти её, ублюдок, – ору на него.
– Ну как же отпусти, Никита, – глумится этот отмор. – Не тебе же одному все прелести жизни. Я девочке предлагал по-хорошему, как и тебе, но вы такие упрямые, несговорчивые. А я привык так или иначе получать то, что хочу. Вот, поэтому придётся взять без спроса, – подходит к Алиске, гладит её шею, плечо, потом резко хватает щёки. Вижу, как её коробит, меня тоже.
– Не трогай её! – гаркаю из последних сил.
– Вот, кажется, мы нашли взаимопонимание, да, Никита? – снова смотрит на меня. – Я не трогаю Алису, а ты…?
– Я всё подпишу, но мне нужны гарантии, что ты её отпустишь и больше не полезешь к ней!
– Какой ты жадный всё же. Отпустить я её не могу, сам понимаешь, опасно это, пока мы все не оформим, но я могу привести её к тебе. Вместе вам веселее будет.
В моей больной голове я пытаюсь найти выход. Как выторговать свободу Алиске? Понятно, они нашли мою болевую точку, и теперь будут играть на этом.
– Подписывай, – торопит меня амбал.
– Я хочу гарантий, что Алиса в безопасности.
– Какой ты недоверчивый. Ладно, жди.
Через десять минут в подвал Волынский затягивает Алису. Она видит мою разбитую рожу, начинает всхлипывать чаще. Бросается ко мне, замирает в метре.
– Ник, – шепчет в ужасе, прикрывая ладонью рот.
Ну да, я красавчик, представляю.
– Нормально, малая, не реви, – утираю рукавом сочащуюся по лицу кровь.
Мне подсовывают документы. Кое-как беру со стола ручку.
– Где подписать?
Мордоворот тыкает пальцем в место подписи. Ставлю размашистый автограф, специально взмахиваю головой. Капли крови летят на титульный лист, красивым узором заляпывая документ.
– Сука! – бьёт он меня в затылок. – Артём Павлович, что делать?
Вырывает испорченные листы.
– Продолжаешь бесить, сучонышь? – ухмыляется Волынский. – Это ничего, я подготовился. Дай ему полотенце, – командует он.
Мне приносят мокрое полотенце, заставляют вытереть рожу и руки. Кладут на стол новый экземпляр документов.
– Имей в виду, если испортишь документы опять, отвечать будет Алиса, – Волынский грубо хватает её за волосы. – Я придумаю для неё что-нибудь интересное. У меня много идей, да, малышка? – шипит ей в лицо.
– Я понял, расслабься. Давай свои вонючие бумажки.
Отпускает девочку. Я подписываю в этот раз без выпендрежа везде, куда тыкает пальцем мордоворот.
– Доволен?
– Сойдёт, – вырывает документы.
Волынский просматривает все листы, удовлетворённо ухмыляется.
– Ну что ж, голубки, я пойду, займусь делами, а вы можете поворковать или поубивать друг друга.
Все уходят, мы остаёмся с Алисой вдвоём. И да, для меня это очередная пытка. Я не знаю, как смотреть ей в глаза, да и она забилась в угол и только всхлипывает, уткнув голову в колени.
Слов нет, да и не исправишь уже ничего словами. С трудом сползаю со стула, сажусь у стены, рядом с ней. Тело – месиво, всё болит, но это ерунда. Внутри горит сильнее.
– Алиса, – хриплю я.
– Нет! Не говори ничего, – вытирает она слёзы.
Оживает, встаёт, хватает полотенце, возвращается, тревожно рассматривает моё лицо. Внутри у меня всё дрожит от её близости, от её пронзительного взгляда. Хочется её обнять, поцеловать, знаю, что я больше этого недостоин, знаю, что потерял это право, поэтому позволяю себе только смотреть. И она не отводит своих ясных глаз.
Какой же ты мудак, Никита, как ты мог поверить этим мразям? Тупой, сука, идиот. И теперь ты просрал единственное светлое, что было в твоей никчёмной жизни.
Алиса прикладывает влажное полотенце к моей разбитой брови, всхлипывает, гладит по взъерошенным волосам. А я кайфую от этого забытого, непередаваемого чувства её прикосновений.
– Прости меня, – хриплю я.
Алиса начинает всхлипывать чаще, я сгребаю её в объятия, она отчаянно утыкается в мою грудь, я вдыхаю её запах, улетаю.