Соль под кожей. Том третий (СИ)
Гарин наворотил дел.
Замазался в таком говнище, что даже меня пару раз проняло, пока вникал. Некоторые, конечно, умудряются замазаться еще больше — отец Лори хотя бы на тот свет никого не отправил, хотя вряд ли это можно назвать достаточно индульгенцией от того, что он на пару с Завольским выстроил целый грабительский механизм. Фактически, шарил в карманах у всех, кому не повезло вляпаться в их строительно-ипотечную аферу. А когда история начала набирать обороты — все пришло к логической развязке. У меня нет доказательств, только голая теория, основанная на личном опыте, что в этой истории выиграл тот, кто первым схватился за нож. Фигурально. И если бы Завольский не сделал это первым — скорее всего, Гарину пришлось бы запачкать руки его кровью. Ну просто чтобы появился труп, на который можно спустить всех собак.
И когда Лори поднимает на меня свои огромные, как у совы, заплаканные глаза, я вижу, что моя маленькая умница пришла ровно к тому же выводу. Не так уж это и сложно, когда все плавает на поверхности, а твой мозг способен решать более сложные задачки, чем уравнение с одним неизвестным.
Я обнимаю ее лицо ладонями, большими пальцами стираю соленые лужицы под глазами, но они наполняются снова и снова.
— Все, во что я верила, Дим… — Она мотает головой, но я держу крепко, не даю разорвать зрительный контакт.
— Ты верила в человека, который тебя любил, Лори.
— О да, и он оказался… он…
У меня нет семьи. Моя семья — коробка из-под обуви и парочка крыс, которые просто не успели отгрызть мне ничего лишнего. Я могу запросто называть тех двух бессердечных тварей — просто биоматериалом, мразями, гнилью и как угодно еще. Могу даже собственные слова для них придумать, потому что они просто пустые грязные факты из моей жизни.
А Лори была его любимицей.
Маленькой балованной принцессой.
Папиным сокровищем. У нее даже ебучий пони был.
То, что происходит сейчас в душе моей маленькой обезьянки — это адский Армагеддон, по сравнению с которым мои сердечные проблемы — что-то типа порезанного пальца.
— Он был чудовищем, — произносит моя маленькая сильная, смелая обезьянка. — Он был просто… чудовищем, Димка, господи… Мой отец…
Ей хватает смелости озвучить это вслух.
Придать правде форму — беспощадную и уродливую.
На такое не каждый мужик способен. Для этого нужны яйца размером, блядь, как у слона.
А она может.
Она всегда могла.
Даже стоя в той ледяной воде по пояс, она была чертовски смелой. Я бы, сука, не рискнул в такое полезть на трезвую голову, а она даже не дрожала. Она даже голая ко мне в машину садилась вот точно с такими же глазами — упрямыми, злыми. Потому что в ней всегда был этот стержень. Невозможно воспитать из ссыкливой карманной тявкалки — бойцовского добермана, эта хуйня совсем не так работает.
— Он, наверное, чертовски мной гордится, — зло смеется Лори, и снова плачет. — Смотрит откуда-то и думает, что его кровь не пропала зря, заколосилась и дала прекрасный урожай! Но он мой отец!
Последние слова вырывает как будто из самого дна души.
Ее боли так много, что она оголенная, как провод — наружу всеми эмоциями.
— И я все равно его люблю, Шутов. Потому что он был лучшим отцом на свете! Мне просто… очень больно.
— Это означает, что ты живой человек, обезьянка. — Бросаю в рот сиротливое зефирное, перепачканное в шоколад сердечко. Улыбаюсь. Вероятно, немного по-джокерски. — Меня ты ты тоже любишь, даже зная, что я такое на самом деле.
— Шутов, я за тобой в ад пойду. — Лори вздыхает, но уже как будто с облегчением. — И горло за тебя тоже перегрызу любому. Вот она я — Валерия Гарина, у меня тоже руки по локоть в дерьме!
— В очередь, женщина, первый мудак в нашей семье — я, — пытаюсь немного разрядить обстановку, потому что самобичевание, если дать ему волю, это тотальный пиздец. А Лори сгоряча сейчас повесит на себя даже тех собак, которых размазало по автобану гружеными фурами. — Лори, твоего драгоценного братца надо было кастрировать уже давно, и единственная причина, по которой я этого не сделал — не хотел лишать тебя удовольствия сделать это собственными руками. Наратова туда же — такое вообще не должно размножаться. А Завольскому просто тупо надо было надавать по ебалу — звонко и задорно. Поэтому, знаешь что? Я тобой горжусь и мне по хуй, что иногда ты играла по правилам этого сраного не идеального мира. Ты просто вернула долги. Хочешь распинать себя? Окей, где мой крест? Буду висеть рядом и травить шутки про три ебучих гвоздя и жесткий матрас.
Лори трагически всхлипывает.
Целую ее соленые искусанные губы.
Плевать, что не идеальная, не правильная, не хрустальная.
Она — мой самый надежный тыл.
И если бы я однажды пришел и сказал, что собираюсь воевать — моя обезьянка достала бы пилочку и как следует подточила бы мои когти. Ей я безоговорочно доверю наших будущих детей, потому что за них она будет драться на смерть.
Поэтому мои черти так в нее вцепились — чуют свое и только из этих рук готовы жрать, хоть отборное вагю, хоть болотную жижу. И Авдеевские рогатые тоже это учуяли, блядь.
— Обезьянка, только одно уточнение — ты не Гарина. И даже почти не Ван дер Виндт. Ты уже Шутова.
Лори шмыгает носом, но улыбается даже через боль.
Может, кому-то в этой жизни нужна сладенькая принцесса.
По хуй вообще — это их выбор.
А мне нужна моя Малефисента.
Я понятия не имею, сколько времени мы сидим вот так — просто в тишине, обняв друг друга, на моей огромной кухне, куда я, до появления здесь Лори, заходил только чтобы взять из холодильника бутылку воды или сварить кофе. А теперь мы тут ровно каждое утро строим планы на будущее, едим, устраиваем бои на вилках, занимаемся любовью и отвязно трахаемся. Иногда мне кажется, что для счастья мне в принципе было бы достаточно этих двадцати квадратов, или даже десяти, главное, чтобы моя обезьянка была рядом.
И улыбалась.
Но рассчитывать на это сегодня было бы слишком наивно. В то, что человек не может спокойно проглотить дерьмо прошлого и переключиться на свою реальность, я пиздец как ощутил на собственной шкуре. Мой собственный призрак совершенно заслуженно гонял меня несколько лет и чуть не свел в могилу.
На часах около трех, когда я чувствую, что Лори в моих руках стала немножко тяжелее, что ее руки на моих плечах расслабились и она дышит ровно и спокойно. Потихоньку переношу ее в кровать, ложусь рядом и она тут же инстинктивно закидывает на себя мою руку, пододвигается к боку. Однажды я проснулся посреди ночи, а ее половина кровати была пустой. И я пиздец как испугался, что у меня все-таки протекла крыша и все наше с ней счастье было просто беспощадным жестким глюком. Последним «подарком» от призрака Алины. Реально на секунду промелькнула такая мысль в моей тридцати семилетней голове, и если бы по какой-то насмешке судьбы это действительно оказалось правдой — я бы точно слетел с катушек полностью и бесповоротно. Но потом услышал шаги, а через секунду Лори шмыгнула под одеяло, закинула на меня руку и ногу, выдохнула мне в ухо и почти мгновенно уснула.
Теперь я знаю, что она никуда не исчезнет и не раствориться с первыми лучами солнца, но всегда, даже во сне, чувствую ее рядом. «Никаких двух одеял!» — сказала обезьянка, когда впервые осталась у меня ночевать, и я был чертовски с ней согласен.
Будильник срабатывает в пять тридцать.
У меня в голове не так, чтобы свежо и ясно, но чашка кофе и порция бодрости в качалке запускают все необходимые для нормального функционирования моего тела механизмы. Забираю наш завтрак у курьера — я решил немного набрать, так что содержимое моей тарелки раза в три больше, чем у обезьянки. Когда она сонная выходит из спальни в одной моей футболке и длинных до колен толстых гольфах-елочкой, я буквально залипаю на этот вид. Она такая маленькая, лохматая, точно как сова. И пиздец какая уютная. Если бы не опухшие глаза и потемневшие ранки на губах — забил бы болт на все дела и потащил в спальню. Если бы дотащил, что вообще не факт. А сейчас пододвигаю ее тарелку и быстро делаю кофе.