Андрей Белый. Новаторское творчество и личные катастрофы знаменитого поэта и писателя-символиста

Воображение поэта населяет небо грозными великанами, опоясанными огнем гроз, толпами сказочных исполинов, мечущих красно-пурпурные стрелы. Вот стоит на небосклоне великан глухой, сердитый: дует ветром, вспыхивает гневом, оглушает громовым ревом и разрывается облаками «в небе темно-бирюзовом». Вот в лазури проходит на битву толпа исполинов:
 
 
Дрожала в испуге земля от тяжелых ударов.
 
Метались в лазури бород снегоблещущих клоки…
 
И нет их: пронизанный тканью червонных пожаров,
 
Плывет многобашенный город, туманно-далекий.
 
 
Вот воинственный Тор сражается с викингом: тот вцепляется в его огненную бороду – Тор поражает его громовым молотом.
Так из огня, грохота бурь и солнечных стрел творит Белый свои природные мифы: они насыщены динамикой и бурным движением. По сравнению с ними «картины природы» его учителя Фета кажутся неподвижными панорамами.
Мифотворческий дар Белого возвышается до пророческого пафоса, когда он прикасается к заветной теме «конца». В стихотворении «Старинный друг», посвященном Э.К. Метнеру, он переносится в духе через длинный ряд тысячелетий и «из мглы веков» видит свет общего воскресения. Через темные провалы проносится поток столетий; безмолвны железные гробницы; зияют пастью пещеры: поэт лежит в могиле, в белом саване. И вот – раскрывается гроб; над ним склоняется, улыбаясь, старинный друг.
 
 
Перекрестясь, отправились мы оба
 
На праздник мирового воскресенья.
 
И – восставали мертвые из гроба,
 
И – слышалось торжественное пенье.
 
 
Прекрасна последняя строфа:
 
 
В страну гробов, весенние предтечи,
 
Щебечущие ласточки – летите!
 
Щебечущие ласточки, – летите
 
Из воздуха Спасителю на плечи.
 
 
И вот на этой вершине религиозного экстаза пророка охватывает головокружение. Он, творец космических символов, предтеча будущего царства, предызбранный, возлюбленный – кто же он? И как ему, носителю нового откровения, обладающему тайной грядущего преображения, жить с людьми «в низинах». Стихотворение «Возврат» горит уже иным светом: не лазурной лучезарностью, а лиловым люциферическим пурпуром. Поэт – всемогущий маг, живущий над бездной в «пещере горной». Он одинок в своей гордыне. На его призыв на вершины поднимается в горы «скованный род» людей. Он приготовил для гостей солнечный пир, он, «облеченный в красные закаты, как в шкуру полосатых леопардов». Столы пылают червонцем: взлетают ароматы ладана и нарда, льется в губы напиток солнца.
 
 
Мой верный гном несет над головой
 
На круглом блюде: солнца шар янтарный.
 
 
Но скоро жалкие, жадные люди внушают ему отвращение. Он гонит их прочь; верный гном вслед им швыряет скалы…
 
 
Я вновь один в своей пещере горной,
 
Над головой полет столетий быстрый.
 
 
Так свершается самообоVжение пророка, так ангела заслоняет Люцифер.
В стихотворении «Преданье» – воспоминание о романе с Ниной Петровской превращено в эзотерическую мистерию. Символическая претенциозность ее раздражает. Он был пророк, она – Сибилла в храме, их любовь «горела розами в закатном фимиаме». Он в золотистом челноке уплывает по волнам Стикса. Покидая Сибиллу, надевает ей на кудри венок из ландышей и говорит:
 
 
Любовью смерть
 
И смертью страсти победивший,
 
Я уплыву, и вновь на твердь
 
Сойду, как Бог, свой лик явивший.
 
 
Сибилла тихо плачет.
 
Процесс самообожествления завершен. Он – Бог – и должен явить свой лик миру. Но на острой вершине люциферовской скалы поэт простоит недолго. И падение его будет страшно. В том же году, в котором было написано «Преданье» (1903), начинается отрезвление и разочарование. В стихотворении «Усмиренный», тематически связанном с мистерией «Пришедший», перед нами образ печального пророка, с восковым лицом и потухшим взором. Он стоит над «кручей отвесной», «усмиренный» и бессильный.
 
 
В венке серебристом и в мантии бледно небесной,
 
Простерши свои онемевшие руки над миром.
 
 
Люциферический огонь потух; дерзновенные надежды обманули. Теперь он знает: он лже-Мессия; голос, звавший его на спасение мира, был голосом искусителя.
 
 
Вселенная гаснет. Лицо уронил восковое,
 
Вселенная гаснет, зарей обнимая колени.
 
Во взоре потухшем – волненье безумно немое.
 
В уснувшем, в минувшем – печать мировых окрылений.
 
 
Сорвался с горных круч величественный прекрасный демон, – упал жалкий, обезображенный, окровавленный человек. Последние стихи 1903 года полны беспощадного глумления над самим собой, самопрезрения, самобичевания.
И столько искреннего отчаяния в этих словах, столько человеческой муки, что нельзя не поверить в полную правдивость признаний поэта. В стихотворении «Жертва вечерняя» безумие пророка Мессии показано без покрова символов:
 
 
Стоял я дураком
 
В венце своем огнистом,
 
В хитоне золотом,
 
Скрепленном аметистом.
 
Стоял один, как столп,
 
В пустынях удаленных
 
И ждал народных толп
 
Коленнопреклоненных.
 
 
Но толпы не приходят, и пророк восклицает:
 
 
Будь проклят Вельзевул,
 
Лукавый соблазнитель,
 
Не ты ли мне шепнул,
 
Что новый я спаситель?
 
 
Другое стихотворение названо «Лжепророк». Оно начинается так:
 
 
Проповедуя скорый конец,
 
Я предстал, словно новый Христос,
 
Возложивши терновый венец,
 
Разукрашенный пламенем роз.
 
 
На тротуаре прохожие удивленно его слушали; громыхали пролетки:
 
 
Хохотали они надо мной,
 
Над безумно-смешным лжехристом.
 
 
И конец:
 
 
Потащили в смирительный дом,
 
Погоняя пинками меня.
 
 
Наконец, в стихотворении «Дурак» изображается безумный пророк, сидящий под решетчатым окном. Ее голос звучит издали, говорит о скором свидании: он машет ей колпаком.
 
 
Полный радостных мук
 
Утихает дурак.
 
Тихо падает на пол из рук
 
Сумасшедший колпак.
 
 
В этом самообличении совершается акт религиозного покаяния. Но образ лже-Мессии, объективированный поэтом, внушает ему не только презрение и ярость, но и печальную жалость. В «Усмиренном», униженном, осмеянном какое-то бледное свечение. Бессилие, изнеможение, поражение, ущерб – новая лирическая тема. В стихотворении «Не тот» лжепророк в тумане, под коралловым месяцем плетет венок из белых фиалок; над ним, глухо каркая, пролетают галки; он запуган и жалок. И поэт обращается к нему: