Гримстоун (ЛП)

— Тогда почему ты не написал мне? — я спрашиваю, потому что мне нужно знать. — И почему бы тебе не потанцевать со мной на пляже?
— Я расскажу тебе, — говорит Дейн. — Но сначала, могу я исправить свою ошибку?
Я киваю, хотя не совсем понимаю, что он имеет в виду.
— Подожди здесь...
Он снова заходит в дом, затем возвращается с портативной колонкой, которую устанавливает на пень, стараясь не раздавить лисички с оборками, растущие из старой, мертвой древесины.
Музыка, которая играет, мягкая и мелодичная, но в то же время меланхоличная. В глазах Дейна я вижу печаль, которая всегда там, хотя он пытается скрыть ее за гневом и высокомерием.
Я понимаю, потому что мне тоже грустно, но я скрываю это ради Джуда. Притворяюсь желтым солнышком, когда на сердце тяжело от темно-синего океана.
Я работаю, и я работаю так, как будто это решит мои проблемы. И, возможно, так и будет, но это никогда не исправит того, что я чувствую.
Дейн заключает меня в объятия, его руки на моей талии, в то время как мои обхватывают его за шею. Он смотрит мне в лицо, а я смотрю ему в глаза, и в этом потустороннем свете между нами нет преграды. Есть только он, я и мягко покачивающиеся светлячки.
— Я хотел потанцевать с тобой, — говорит Дейн. — Мне до боли хотелось обнять тебя... но Лайла была первым человеком, с которым я танцевал. Единственным человеком до сих пор. После ее смерти я поклялся, что никогда больше не буду танцевать.
Неосознанно его взгляд скользит по дому, затем снова возвращается ко мне. Чувство вины давит на него, как цепи, сковывающие каждую конечность.
— Кому ты обещал?
— Я обещал ей, — несчастно произносит Дейн. — Я поклялся в этом.
— Но, Дейн... Ты не можешь жить так вечно. Я не думаю, что это то, чего бы она хотела.
Он горько смеется.
— Ты не знаешь Лайлу — это именно то, чего бы она хотела.
— Какой она была? — говорю я мягко, хотя знаю, что напрашиваюсь на неприятности. Что бы Дейн мне ни сказал, это будет грызть мой мозг.
— Великолепной, обаятельной, остроумной, — говорит он, и каждое слово — как удар. — Но также дикой и безрассудной, с ужасным характером. Мы постоянно ссорились. Я думал, что это была страсть — это была страсть. Но это были также гнев и обида. Мы причиняли друг другу боль снова и снова. Но мы любили друг друга так сильно, что я бы никогда... Я никогда не хотел, чтобы это прекращалось.
Я не хочу давить, но я должна знать правду. Иначе мы не сможем быть вместе.
— Что случилось?
Дейн сглатывает, горло дергается.
— Мы были детьми, когда познакомились. Едва ли были подростками, когда начали встречаться. Я злился из-за своего состояния и ревновал, когда она куда-то уходила без меня. Лайла была верной, но она также была и кокеткой. А я... — он издает звук отвращения и качает головой. — Я дерьмовый человек, Реми, я всегда им был. Но я не убийца, клянусь тебе.
Я верю ему. Я верила ему с самого начала, прежде чем у меня появились для этого какие-либо основания. Может быть, у меня все еще нет причины, кроме того, что я чувствую.
— Иногда все ведут себя дерьмово, — говорю я. — Я бы не хотела, чтобы ты видел худшие и глупейшие поступки, которые я совершала.
— Ты слишком снисходителена.
— Так говорит Джуд.
— Возможно, он пытается тебе что-то сказать.
— Примерно по двадцать раз на дню, но я медленно учусь.
— Это неправда.
— О, поверь мне, это так.
Дейн пропускает это мимо ушей, хотя по напряжению его челюсти я могу сказать, что он что-то скрывает. Но он продолжает, желая закончить свою историю, потому что, вероятно, чертовски больно все это выкладывать.
— Лайла была любимицей этого города. Ее отец был мэром, мать руководила историческим фондом. Они были Кеннеди Гримстоуна, и они совсем не обрадовались, когда их единственный ребенок влюбился в городского урода.
— Не называй себя так, — говорю я, так же свирепо, как Дейн, когда говорю о себе всякую чушь.
— Все остальные так делают.
— Мне насрать — мы с тобой с ними не согласимся.
— У Лайлы мог быть кто угодно. Она могла пойти куда угодно, делать все, что ей заблагорассудится, но она выбрала меня. И сначала она казалась довольной своим выбором. Но это начало сказываться на ней, как могло бы сказаться на ком угодно. А для Лайлы все было еще хуже, потому что свобода была для нее всем. Она ненавидела ограничения. И вот кто я такой — в дневное время на цепи.
 
Теперь я вижу это — глубокий корень ненависти к себе, которую Дейн так старательно пытается скрыть. Так же, как и Дейн, я вижу в нем себя — ту часть себя, которая боится, что я просто недостаточно хороша. Недостаточно хороша, чтобы получить то, к чему я так отчаянно стремлюсь. Недостаточно хороша, чтобы заслуживать любви.
— Наши ссоры становились все хуже и безобразнее. А потом они прекратились, потому что у Лайлы была депрессия. У нее и раньше была депрессия, но никогда такая. Никогда не было так мрачно и так долго. А потом... она сказала мне, что беременна.
Я помню, что сказала мне Ронда:
Он никогда не хотел этого ребенка.
Я невольно спрашиваю:
— Ты был взволнован?
— Нет, — Дейн качает головой. — Я был в ужасе.
— Почему?
Он колеблется, и снова его взгляд возвращается к дому.
— Потому что мы были не в лучшем месте, — говорит он, наконец. — И больше всего, потому что я волновался, что наш сын будет похож на меня. Я не хотел накладывать это проклятие на ребенка.
— И... был ли он таким?
Дейн отводит мой взгляд, уставившись в землю.
— Мы так и не узнали. Он умер от менингита.
Его голова опущена. Он больше не прикасается ко мне, его руки безвольно свисают по бокам.
— Мне так жаль.
Его выдох похож на последний вздох.
— Я больше никогда не хочу такой боли. Я думал, это убьет меня. Так и должно было быть.
Я не говорю этого вслух, но я тоже не вижу будущего с детьми. Я чувствую, что уже вырастила одного Джуда. Но это не значит, что мое сердце не разрывается от любви к Дейну. Я любила Джуда как сына и брата и единственного человека, который был у меня на протяжении половины моей жизни — думаю, я могу представить, каково это — потерять его.
И для врача потерять ребенка из-за болезни — неудивительно, что Дейн чувствует такую сильную вину.
— Затем, месяц спустя… Лайла утонула.
Теперь голос Дейна более чем несчастен. Каждый слог давит мне на грудь камнем.
— И весь город решил, что я убил ее. Каждый день я хотел присоединиться к ней и моему сыну... Единственная причина, по которой я этого не делал, потому что я знал, что все остальные воспримут это как доказательство моей вины, — он глухо смеется. — Я остался жив назло.
Я беру его за руку. Впервые в моей руке холодно. Я подношу ее к губам, чтобы согреть.
— Я рада, что ты это сделал.
Дейн смотрит на меня. На его лице столько боли.
Боже, он был прав. Мы одинаковы.
— Я никогда не думал, что снова буду счастлив, — говорит он. — Я не хотел быть таким. Все, что я чувствовал, были гнев и горечь. Вина и сожаление. Я думаю, я остался в живых, чтобы наказать себя так же сильно, как и всех остальных. Но потом появилась ты, и я снова начал чувствовать другие вещи. По правде говоря, поначалу довольно дерьмовые вещи…Я хотел воспользоваться тобой. Я хотел использовать тебя и трахнуть.
Наверное, это должно было бы разозлить меня, но странным образом это меня просто заводит. Быть использованным Дейном чертовски весело.
— Но как только плотину прорвало... — Дейн вздыхает. — Я начал чувствовать все больше и больше. И чувство вины было непреодолимым. Я хотел потанцевать с тобой в ту ночь, Реми… я никогда ничего не хотел так сильно. И я возненавидел себя, как только ушел. Но я не знаю, как сделать так, чтобы в моей голове все было в порядке, чтобы я мог наслаждаться тобой... или чем-то еще.
Я не знаю, как на это ответить. Я вообще не знаю, что сказать.
Итак, я говорю, возможно, самую глупую вещь: