Милфа (СИ)

Я открываю сумочку, чтобы достать шариковую ручку, когда смартфон на столе начинает глухо вибрировать. Номер не знаком, и это напрягает.
Я беру трубку, машинально отвечаю
— Да?
— Это Лилия Андреевна Агаева? Жена Агаева Романа Константиновича?
Мир на секунду теряет звук. В ушах шумит.
Я бывшая. Бывшая его жена. Уже почти, без десяти секунд.
— Кто это?
— Меня зовут Светлана, я медсестра. Мы два дня не можем до вас дозвониться. Роман Константинович попал в аварию. Срочно приезжайте в клинику на Ленина. Он в сознании, но состояние тяжёлое.
  
Пауза. Потом гудки.
Я хватаю куртку, мну в руке документы, словно они могут быть щитом.
Подписать сейчас?
Складываю конверт пополам и засовываю в сумочку, а потом вызываю такси. Поездка занимает двадцать минут. Двадцать мучительных минут, в которых все звуки сливаются в одно сплошное "что теперь?".
В холле больницы меня встречает врач. Мужчина лет пятидесяти с серьёзным взглядом. Он говорит чётко, без лишних слов.
— Агаев жив, в сознании, травма головы в результате ДТП. Его подрезали, и машина слетела с моста, но об этом подробнее расскажет полиция.
— А что по состоянию? — я всё еще не решаюсь сказать, что по сути, уже не имею отношения к этому человеку.
— Проведено обследование. У него сохранён интеллект, он вас узнает, но… — тут врач делает паузу, — он признан недееспособным. Возможно, речь восстановится частично, но по закону он уже не сможет самостоятельно принимать решения. Ему потребуется уход. Постоянный.
Я ничего не говорю. Только киваю.
Меня провожают в палату. Я вдыхаю воздух больницы — он тут другой, пропитанный совсем иным страхом, не такой, как в психиатрической клинике.
Роман лежит на кровати. Бледный, с повязкой на лбу. Один глаз чуть прикрыт, под вторым гематома. Он видит меня, и я замечаю, как в его взгляде вспыхивает паника. Он пытается заговорить. Мычит. Пальцы дергаются. Губы кривятся в жалкой попытке сложить слова.
Врач говорит, что я могу найти его в ординаторской и покидает палату, а я подхожу ближе.
Сажусь на край кровати. Беру его за руку.
Хрупкая. Не такая, как раньше.
Он больше не железный Роман. Больше не пугает меня, не прибивает к плинтусу одним только своим присутствием.
— Тссс, — шепчу. — Всё хорошо. Тебе обязательно помогут. Я знаю хорошее место. Там очень спокойно. Там заботятся.
Роман дергается. Пытается запротестовать. Но тело его не слушается. Только губы, едва заметно складываются в что-то напоминающее "нет".
В глазах — ужас.
Понимание.
Он знает, куда я его собираюсь отдать. Знает, сукин сын.
Ну а что, о нем ведь там действительно позаботятся.
А я прослежу.
Я улыбаюсь, чуть наклоняясь к нему.
— Ты ведь сам говорил, что это прекрасное место. Вот и вышло, Рома. Вот и вышло.
Он пытается вырвать руку, но слабо. Слишком слабо.
Я смотрю на него, и…. ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни облегчения. Пустота, как ровная поверхность воды. Ни ряби, ни даже лёгкого колыхания.
Меня даже пугает это. Но совсем чуть-чуть.
Потому что впервые в жизни я чувствую, что сила — во мне.
А он? Он больше не страшный. Не главный. Не решающий.
И впервые я думаю — может, справедливость всё-таки существует?
  
50
 
Я возвращаюсь в свою квартиру и, впервые за долгое время, чувствую тишину как благословение, а не проклятие. Открываю окно, впуская прохладный воздух. Наливаю себе чаю — обжигающий, с медом и лимоном. В теле ощущается легкость. И хоть где-то глубоко внутри копошится ощущение, что я поступаю с Романом плохо, я стараюсь его не замечать.
Он собирался сгноить меня в психушке. Сделать из меня овощ.
С чего бы мне теперь печься о нем?
Нет уж, дорогой.
К тому же, в его состоянии действительно нужен профессиональный уход. Он уничтожил меня, а теперь должна стать его сиделкой?
Нет. И пусть кому-то это покажется жестоким, но я принимаю такое решение.
Я смотрю на мольберт в углу — картина всё еще не закончена. Зовет меня. Но решаю вернуться к ней позже.
Сажусь с кружкой на диван и на автомате открываю телефон. Лента соцсети переливается заголовками, как плохой сон.
«Прокурор Роман Агаев попал в серьёзную аварию. Предположительно, накануне он стал ключевой фигурой в расследовании, связанного с крупной криминальной сетью...»
«Ожесточённые зачистки в криминальной среде. Взяты несколько авторитетных личностей. Ожидаются громкие разоблачения...»
«Версия с покушением на прокурора Агаева пока не подтверждена, но и не исключается...»
Я застываю. Сердце начинает стучать глухо и быстро. Кажется, будто в комнате становится слишком тесно.
Мне так не хочется быть частью всего того, о чём тут пишут. Не хочется, чтобы всплыла вся та грязь, в которой я извалялась.
Я откладываю телефон и прикрываю глаза. Но эти заголовки словно на веках отпечатались — каждая строка этих новостей не просто текст, а царапина по внутренностям.
Я думала, что это уже не касается меня. Что я вышла из этой игры.
Но нет. Всё равно тянет. Сердце тянет.
И всё это неизменно напоминает ещё об одном имени….
Илья.
Я не слышала о нем уже неделю. Не звонила. Не позволяла себе. Потому что решила: всё. Довольно. Хватит за кем-то бежать. Хватит ломать себя. Но всё равно внутри всё живо. Больно. Пульсирует, как открытая рана.
Я ставлю чашку. Внезапно вспоминаю, что нужно сказать Жене, брату Романа, о его переводе в спецклинику. Как-то оформить это. Дать понять, что я не собираюсь за ним ухаживать.
Разблокирую телефон и вижу несколько пропущенных от Евгения.
Нажимаю перезвонить.
Он берёт сразу.
— Лиля.…
— Привет, Женя. Я хотела сказать… про Рому. Его скоро переведут в спецклинику, я…. должна была с тобой это обсудить.
Молчание. Слишком долгое.
— Лиль.… ты…. ты не знаешь? — голос у него тихий, сдавленный.
— Что?... — в груди что-то больно сжимается.
— Мой старший сын Илья… он погиб. В тот же день, когда и Романа подрезали. Я… я пытался дозвониться, но ты не брала. Они сказали, он погиб при зачистке. Я до сих пор не верю, что он мог вообще быть как-то связан с криминальной структурой, я…
Мне кажется, всё вокруг резко теряет чёткость. Как будто мир уходит в водоворот. Закручивается, закруживает, размывается…
— Что?.. — только это я и могу выдавить. Слово обугливается на языке, жжет.
— Да, Лиля, — тяжко выдыхает Евгений. — Знаешь… это я виноват. Я. Да. Я бросил их с Валей, а что она одна? Не уследила — связался с нехорошими людьми. Он резвый всегда был. А теперь… ну что уж.
Я не слышу, что он говорит дальше. Всё будто закручивается. Кровь отливает от лица. Чашка из рук выпадает. Разбивается. Звон. Я не двигаюсь.
Грудь сжимается так, будто кто-то сжал моё сердце в кулак. Воздух становится стеклом. Ломким, хрупким, режет лёгкие. Я пытаюсь вдохнуть и не получается. Колени подгибаются, и я оседаю на пол.
Илья погиб.
Его убил этот Белый.
Сгубил его.
Нет. Нет. Нет. Это не может быть правдой. Только не он. Только не сейчас. Только не так.
Я кладу руки на грудь, пытаясь удержать то, что вот-вот разорвётся. Но внутри всё уже падает, рушится, крошится, как ледяная глыба под солнечным светом. Слёзы льются, но я даже не чувствую их. Только боль. Боль. Боль.
— Лиль…. — устало говорит Евгений, а до меня его голос будто с опозданием доносится. — Похороны завтра. Ты придёшь?
— Похороны? — выдыхаю едва слышно, потому что горло отняло способность говорить. У меня больше нет голоса.
— Ну как похороны… Там пожар был. Прощание. По-человечески же надо как-то…
  
— Я.… приду, — выдавливаю, задыхаясь от боли.
Женя отключается, а меня сворачивает на полу от беззвучных рыданий. Я даже не могу вдохнуть, чтобы закричать. Слишком больно. Словно нож под рёбрами.