Эффект Грэхема (ЛП)

— Джиджи, подожди.
Я оглядываюсь через плечо и вижу Люка Райдера, слоняющегося у подножия лестницы слева от меня. Он направляется ко мне, длинные ноги обтянуты выцветшей джинсой. На нем также черная футболка и кепка Брюинз с низко опущенным козырьком, почти закрывающими глаза.
На моем лбу появляется морщинка, когда я спускаюсь вниз, чтобы встретить его на тротуаре.
— Что ты здесь делаешь?
Он пожимает плечами.
— Воспользуйся словами, Райдер.
Я сейчас не в настроении слушать его разговорный стиль пещерного человека. Отказ Брэда Фэрли до сих пор бурлит у меня в крови, как аккумуляторная кислота.
Райдер приподнимает кепку и проводит рукой по волосам, приглаживая их, прежде чем снова надвинуть ее на глаза. Это движение привлекает мое внимание к его правому запястью и браслету на нем. Сплетенный из черных и серых нитей, как те браслеты дружбы на островных курортах, которые местные жители пытаются обманом заставить вас купить. Он старый и потертый, как будто он носит его целую вечность.
— Просто пришел на твою игру.
— Хорошо. Странно. Но ладно. — Я смотрю на него, ошеломленная. — Тебе понравилось?
Он начинает пожимать плечами, но потом видит мое лицо и останавливается.
— Было более драматично, чем я ожидал, — шутливо говорит он. — А еще не нужно было соглашаться на буллиты.
— Ты думаешь, надо было закончить ничьей?
— Нет, я имею в виду именно то, что сказал — не нужно было соглашаться на буллиты. Ты могла бы довести свою команду до победы в третьем периоде.
— Знаешь, большинство людей сделали бы мне комплимент за то, что я выиграла эту серию, — замечаю я.
— Это то, что тебе нужно? Чтобы тебе говорили, какая ты хорошая девочка?
От его насмешливых слов у меня разгорается жар прямо между ног.
Вау.
Ладно.
Я не ожидала, что мое тело так отреагирует. И мне не нравится, что это произошло. Тем более, что сейчас я должна была бы злиться. Он буквально только что сказал мне, что я — причина, по которой мы вообще дошли до буллитов.
— Я не уверена, может ты не увидел, — говорю я натянуто, — но давление на нас было сумасшедшим.
Райдер не отвечает.
— Что? — Я ворчу.
По-прежнему ничего.
Я бросаю свою хоккейную сумку на тротуар, и она приземляется с глухим стуком. Скрещивая руки на груди, я бросаю на него мрачный взгляд.
— Продолжай. Поделись своими мыслями.
Он встречается со мной взглядом.
— Ты паникуешь за воротами.
Осуждение режет меня, как тупой нож.
Обычно я бы спокойно восприняла это, впитала критику и рассматривала бы ее как конструктивную, не позволяя ей так глубоко ранить меня. Но он повторяет то же самое, что и Фэрли, а это последнее, что мне сейчас нужно.
Теперь уже двое мужчин говорят мне, что я отстой за воротами?
— Когда на тебя оказывают давление в чужой зоне и нет другого выбора, ты должна автоматически уводить шайбу к дальней стороне ворот, — говорит Райдер, когда я не отвечаю. — Вместо этого ты паникуешь и пытаешься делать плохие передачи, и тебя перехватывают. Что и произошло в третьем периоде.
Думаю, он мне больше нравится, когда молчит.
Мои челюсти сжимаются так сильно, что коренные зубы начинают пульсировать. Игнорируя его грубую оценку моей отстойности, я разжимаю челюсть, чтобы спросить:
— Зачем ты на самом деле здесь?
В его темно-синих глазах мелькает что-то похожее на дискомфорт. Я ожидаю, что он будет тянуть время или вообще не ответит, но он удивляет меня своей прямотой.
— Твой отец был вчера на нашей тренировке.
— И что?
Райдер снова поправляет поля своей кепки.
— Он сказал, что каждое лето проводит лагерь "Хоккейных королей". Я надеялся...
— О, черт возьми. — Я точно знаю, к чему это ведет, и это бесконечно раздражает меня. — Серьезно? И ты туда же?
— Что?
Я беру свою сумку и перекидываю ремешок через плечо.
— Ты знаешь, сколько парней приставали ко мне за эти годы, просто чтобы быть поближе к моему отцу? Это не первое мое родео.
Я качаю головой, проглатывая растущую враждебность. Но я скажу, по крайней мере, Райдер прямо об этом говорит. Он не пытается пригласить меня на ужин, где он будет держать меня за руку и шептать ласковые слова, а потом попросит об одолжении.
 
Не смотря на все мои усилия, это горькое чувство всплывает наружу. Я и так была в плохом настроении до того, как он застал меня врасплох, а теперь чувствую себя в тысячу раз хуже.
— Я знала, что ты придурок, но это новый уровень. Ты появляешься здесь, оскорбляешь мою игру, а потом хочешь использовать меня, чтобы подобраться к моему папе?
Он пожимает плечами в своем фирменном жесте.
— Что?
— А ты как будто его не используешь?
Я напрягаюсь.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Мы занимаемся в здании под названием Центр Грэхема. — Он смеется без особого юмора. — Если это не кумовство в действии, то я не знаю, что это такое.
Мои щеки пылают. Я знаю, что они краснеют с каждой секундой.
— Ты намекаешь, что я не смогла бы сама поступить в Брайар?
— Я говорю, что ты хороша, но я уверен, что твоя фамилия уж явно не мешает.
Я изо всех сил пытаюсь успокоиться. Дышу глубоко.
Тогда я говорю:
— Пошел ты.
И ухожу, потому что я полностью закончила этот разговоро. Я не собираюсь его развлекать.
Он не идет за мной, и я закипаю, когда через минуту сажусь в автобус команды.
Райдер ошибается. Брайар — и полдюжины других крупнейших хоккейных университетов — умолял меня поступить не из-за моей фамилии. Они хотели заполучить меня, потому что я хороша. Нет, потому что я великолепна.
Я знаю что я великолепна.
Но это не мешает плотине неуверенности прорваться, а потоку сомнений просочиться в мою кровь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ДЖИДЖИ 
Растянулась на ковре 
За мной все еще тянется темная грозовая туча, когда я возвращаюсь домой пару часов спустя. Потом я замечаю два огромных чемодана посреди общей зоны, и мое настроение поднимается.
— О Боже мой! — кричу я. — Ты дома?
В дверях появляется Майя Белл, сверкая своей ослепительной белозубой улыбкой.
— Я приехала! — кричит она очень драматично, прямо в стиле Дианы.
А потом мы обнимаем друг друга в одном из тех дурацких объятий, когда ты еще вроде как танцуешь и раскачиваешься так сильно, что чуть не падаешь.
— Что ты здесь делаешь? — Радостно спрашиваю я. — Я не ждала тебя раньше воскресенья.
— Мне стало скучно на Манхэттене. Плюс моя мать сводила меня с ума. Мне нужно было немного тишины и покоя.
— Черт возьми, она, должно быть, была просто невыносимой, если из всех людей именно ты жаждешь тишины.
Майя не, и я повторюсь, не тихий человек. Это не значит, что она неприятно громкая. Она просто разговорчивая.
— Мама решила, что хочет найти мне мужа или жену, и я не имею права голоса в этом вопросе, — объясняет Майя, закатывая глаза.
— Серьезно? Как ты собираешься выйти замуж и стать суперзвездой операционных одновременно? Я чувствую, что сейчас может быть только одно или другое. — Майя получает степень по биологии в медицинской школе. Она хочет стать хирургом.
— Именно. Я не могу сосредоточиться на глупом супруге, когда бодрствую тридцать шесть часов подряд из-за хирургической ординатуры. Но попробуй сказать это моей матери. Она провела половину лета, допрашивая каждого дипломата, с которым мы сталкивались, о том, есть ли у них незамужние дети. Она даже составляет досье на кандидатов.
— По крайней мере, она смирилась, что это может быть жена.
Когда Майя призналась своим родителям в бисексуальности на первом курсе колледжа, ее маме потребовалось некоторое время, чтобы осознать это. В основном потому, что она думала, что это означает, что у нее никогда не будет внуков, которым можно было бы купить пони. В конце концов Майе пришлось усадить свою мать и объяснить, что если она все-таки сойдется с женщиной, то в наши дни однополым парам доступно множество репродуктивных возможностей. Это, вроде как, успокоило миссис Белл.