Охотник

— Ай, — говорит Джонни и машет рукой. — Мне нравится слушать, куда ветер дует, вот и все. Что округа говорит, о чем следователь спрашивает, кто что о чем знает. Просто чтоб быть в курсе дел, как разумному человеку, информация — власть, уж точно, вот что… — К тому времени, как дверь в уборную за Джонни закрывается, Трей от его болтовни уже отключается.
Когда Мэв в тот вечер возвращается, вид у нее самодовольный.
— Пап, — говорит она, пристраиваясь к нему под бок на диване, где Джонни смотрит телик, — пап, угадай.
— Так, — говорит Джонни, выныривая из ступора и улыбаясь Мэв. — А вот и папкин тайный агент. Выкладывай. Как все прошло?
Трей в кресле. Она терпит отцово курение и прыжки с канала на канал только потому, что хотела присутствовать, когда вернется Мэв. Тянется к пульту и выключает телик.
— Все абсолютно шикарно, — ликуя, сообщает Мэв. — Все говорят, что у них отцы с катушек съезжают, потому что следователи к ним ко всем заходят и разговаривают так, будто они все того человека убили. А Бернард О’Бойл засветил Мешку Макграту по башке, потому что следователь сказал, что Мешок сказал, что Бернард в ту ночь не спал, а Саре-Кейт больше не дают тусить с Эммой, потому что следователь спрашивал отца Сары-Кейт, ненавидит ли он бритов, и мамка Сары-Кейт считает, что это мамка Эммы им так сказала. Видишь? Следователь не считает, что это ты.
Трей сидит, замерев. Чувствует, как торжество несется у нее по венам, как ви́ски, боится шелохнуться — а ну как отец и Мэв заметят. Нилон выполняет задачу, на которую она его направила, послушно топает по тому пути, который она ему проложила. Там, внизу, у подножья горы, среди миленьких полей и опрятных самодовольных домиков, Арднакелти рвет саму себя на куски.
— Ну, боже всемогущий, ты глянь на это, — говорит Джонни, машинально гладя Мэв по плечу. Взгляд его устремлен в никуда, Джонни часто смаргивает, размышляет. — Это классная новость, верно?
— Так им и надо, — говорит Мэв. — Ораве козлов этих, за то, что они с тобой так. Правда?
— Правда, — говорит Джонни. — Ты классно справилась, солнышко. Папка тобой гордится.
— В общем, переживать не надо, — говорит Мэв, прижимаясь к Джонни. Трей она бросает усмешку и показывает средний палец — держит его у самой груди, чтоб Джонни не заметил. — Все шикарно.
После этого Джонни из дома больше не выходит. Когда Мэв ластится к нему и задает дурацкие вопросы или Лиам пытается вытащить его поиграть в футбол, Джонни треплет их по головам и уходит, не замечая. От него пахнет виски и застарелым потом.
Трей опять принимается ждать. Делает что велено — в основном работу по дому, лепит отцу сэндвичи, а когда занятий нет, уходит шляться. Гуляет по горам часы напролет, прерываясь, чтоб посидеть под каким-нибудь деревом, когда сопенье Банджо перерастает в мелодраматические стоны. Кел велел ей быть осмотрительной, когда гуляет, но Трей не осмотрительна. Считает, что Рашборо убил, скорее всего, отец и ее он не убьет. Даже если она заблуждается, никто другой тоже ничего не сделает — не при Нилоне, который тут на всех углах.
Засуха лишила склон подлеска и вереска, оголив там и сям среди полей и болот странные выщерблины и нагромождения. Трей, прочесывая каждую впадину, впервые чувствует возможность засечь признаки того места, где похоронен Брендан. Голый склон похож на сигнал, нацеленный прямиком на Трей. Когда нечто поместило Рашборо на пути Трей, она это приняла, и вот теперь аукнулось. Теперь она оставляет Банджо дома, чтобы ходить до изнеможения, никак не принимая пса в расчет. Находит овечьи кости, поломанные торфорезные инструменты, призраки канав и домовых фундаментов, но по Брендану ничего. От Трей требуется что-то еще.
Она чувствует себя так, будто находится где-то вне собственной жизни, словно расшаталась она в этой жизни в то самое утро, когда сюда вернулся отец, а теперь последняя ниточка лопнула и Трей плавает совсем где-то вне. Руки ее, когда режут картошку или складывают одежду, смотрятся так, будто они чьи-то чужие.
 
О том, что скучает по Келу, она не думает, просто ходит с этим весь день, как со сломанной щиколоткой, и ложится с нею же спать по ночам. Ощущение знакомо. Через день-два до нее доходит, что так же она себя чувствовала, когда ушел Брендан.
В ту пору Трей не могла с этим жить. Оно поедало ей ум целиком, ни для чего другого места не оставалось. Теперь она старше и выбрала это для себя сама. Она не вправе жаловаться.
Кел ждет Трей. В холодильнике полно добавок к пицце, а жестянка с лучшей морилкой уже замешана и готова к работе, словно Трей может как-то учуять это и притянуться. По его представлениям, о них с Леной Трей уже должна была услышать, хотя он даже не начинает догадываться, как Трей к этому отнесется. Хочет сказать ей правду, но для этого им надо увидеться.
Вместо Трей объявляется Нилон — топает по подъездной дорожке, костюмный пиджак на руке, рубашечные рукава закатаны, пыхтит и отдувается. Кел, предупрежденный Драчом, ждет на пороге.
— День добрый, — говорит. Не может не сердиться на Нилона — за мучительный приступ надежды, когда Драч подскочил и двинулся к двери. — Пешком в эту жару?
— Есусе, нет, — говорит Нилон, утирая лоб. — Я б расплавился. Оставил машину эту на дороге, где ваши птицы на нее опять не насрут. У вас терпения больше, чем у меня, я б тех гаденышей уже перестрелял.
— Они тут были раньше меня, — говорит Кел. — Стараюсь с ними не ссориться. Стакан воды вам, может? Чая со льдом? Пива?
— Знаете что, — говорит Нилон, раскачиваясь на каблуках, и на лице его возникает озорная ухмылка, — я б раздавил банку пива. Ребята пусть чуток без меня повозятся. Разницы не уловят.
Кел усаживает Нилона в Ленино кресло-качалку на крыльце и уходит за парой стаканов и двумя банками «Бада». Он будь здоров как понимает, что Нилон просто для того, чтоб закидываться холодным и лясы точить у Кела на крыльце, в таком расследовании перерывчик устраивать себе не стал бы, и Нилон должен понимать, что Кел это понимает. Мужику что-то надо.
— Будем, — говорит Нилон, чокаясь своим стаканом с Келовым. Пьет за открывающийся отсюда вид — ласточки шныряют туда-сюда между золотой стерней полей и палящим синим небом. — Боже, как классно все равно. Вы-то, понятно, привыкли, а мне тут как в отпуске.
— Место красивое, — говорит Кел.
Нилон стирает пену с губы и расслабляется в кресле. С тех пор как Кел его в последний раз видел, Нилон отрастил легкую щетину «соль с перцем» — аккурат чтобы смотреться помятым и безобидным.
— Есусе, до чего удобная у вас эта штукенция. Я ж усну в нем, если не прослежу.
— Приму как комплимент, — говорит Кел. — Сам его делал.
Нилон вскидывает брови.
— Точно, вы ж говорили насчет столярных дел. Отличная работа. — Он снисходительно поглаживает подлокотник как нечто милое, но незначимое. — Слушайте, я не такой ленивый, каким кажусь. Я тут по работе. Прикинул, что вы не возразите против новостей по делу. И, буду с вами честен, я б не возражал против мнения из внутреннего источника. Типа местного консультанта.
— Рад буду помочь, — говорит Кел. Чешет Драчу голову, чтоб тот угомонился, но Драчу все еще неймется — он взбудоражен посетителем; убегает через двор и ворота на выгон — донимать ласточек. — Не уверен, правда, много ль от меня пользы.
Нилон машет на Кела рукой, будто тот умаляет свои заслуги, и отхлебывает пиво.
— Дружка того фамилия была не Рашборо, — говорит он. — Об этом вы уже догадались?
— У меня были сомнения, — говорит Кел.
Нилон лыбится.
— Так и знал. Унюхали душок, а?
— Я не был уверен, — говорит Кел. — И кто же он был?
— Парня звали Теренс Блейк. Не особо славный малый. Из Лондона, как сам и говорил, Мет [59] его на заметку взял уже какое-то время назад. Водились за ним кое-какие делишки по части отмывки денег, что-то там со шмарами — разнообразил он свой портфель, Терри-то. Не то чтоб большой человек, но крепкую маленькую организацию он себе сколотил.