Любимец женщин

– Фашистское отродье! В следующий раз я разобью тебе башку, так что даже мамаша твоих мозгов не соберет!
Потом она брала меня за руку и уводила, вызывающе меряя взглядом случавшихся поблизости женщин, которые почитали за благо не ввязываться, и приговаривая:
– Нет, ну надо же!
И мы вдвоем спускались по залитой солнцем улице гордым шагом уроженцев Сан-Аполлинаре, провинция Фрозиноне. Я гордился своей бабушкой и ее зонтом, и можете мне поверить: еще до наступления ноября меня стали уважать"
 
ЭММА (5)
 
Беглец умолк, упершись локтями в колени, взгляд его погрузился в даль воспоминаний, и я не осмеливалась нарушить тишину. Я боялась выдать свое волнение.
В лунном свете я видела его почти как средь бела дня. Прошлой ночью я дала ему лет тридцать, но он наверняка был моложе Мне понравились его руки, голос и даже – к чему теперь скрывать? – тот краткий миг моей жизни, когда мы были рядом в свалившемся в канаву фургоне, настолько далеко от моего дома, как если бы все это происходило на другой планете.
Я склонилась вперед и доверчиво прошептала:
– Тот, кто так почитает свою бабушку, не может быть насильником и убийцей.
Помрачнев, он опустил голову и ничего не ответил.
Потом он долго стоял у открытой двери фургона, вглядываясь в ночь. Подобрал веревку, которую смастерил, и извинился передо мной; дескать, ему надо поспать, и он вынужден меня привязать. Я ответила, что все понимаю.
Вытянувшись на спине, я дала привязать себя за запястья и лодыжки. Он закрыл дверь фургона, и я услышала, как он укладывается на соседний матрас. Наконец, в темноте, он сказал мне – о, как я ждала, что он это скажет:
– Меня осудили несправедливо.
Только впоследствии я узнала, как он был поражен, проснувшись на рассвете и увидев, что моя лежанка пуста, а куски самодельной веревки валяются на полу. Он вскочил так порывисто, что, потеряв равновесие, скатился в самый низ накренившегося фургона. "Предательница!" – думал он, уверенный, что я побежала на него доносить.
Он выскочил наружу, обежал фургон и остановился как вкопанный. У передка фургона стояла я в своем замызганном подвенечном платье, а рядом усатый фермер, который держал за поводья рослую тягловую лошадь.
Я сказала крестьянину:
– Вот и мой муж. У нас свадебное путешествие.
С тех пор как я отыскала этого чудака на его дворе, он не проронил ни слова. Выслушал меня, с гадливым бурчанием покачал головой и отправился запрягать лошадь. В штанах из грубого вельвета, стянутых на талии широким фланелевым поясом, в рубахе без воротника, с засученными рукавами, он источал волны неприязни – казалось, был зол на весь мир.
Он оглядел Венсана с ног до головы, как глядят на никуда не годное, мешающее проходу дерево, и издал такое же бурчание, каким удостоил перед этим меня. После чего подошел к фургону и бросил на него взгляд исподлобья. Я робко спросила:
– Как вы думаете, его можно будет починить?
Ответа я жду до сих пор.
Лошадь понуро дотащила фургон до фермы. Венсан помог крестьянину орудовать лебедкой, и вдвоем они поставили фургон на колодки. Потом демонтировали ось. Я сидела поодаль на каменной скамье и смотрела на них.
Солнце взобралось уже высоко и палило нещадно, когда на пороге дома появилась девица примерно моих лет, с еще более длинными и густыми, чем у меня, черными волосами, с голыми ногами, в бесстыдно и вызывающе расстегнутом домашнем халатике, под которым явно ничего больше не было. Видно, она только что поднялась с постели. Поначалу я приняла ее за дочку фермера. Зевнув, она сказала:
– Заходите. Муж вполне справится и сам. К тому же он терпеть не может, когда кто-нибудь глазеет, как он работает.
Читающий эти строки, несомненно, обратил внимание на слова "бесстыдно и вызывающе расстегнутый". Начиная с этого момента показания Эммы существенно расходятся с теми, что она дала жандармам сразу же после своего приключения, а под конец и вовсе им противоречат. Совершенно очевидно, что по прошествии лет, убедившись, что признание в двусмысленности своего поведения ей ничем особенным не грозит, здесь она демонстрирует куда большую искренность, чем в тогдашнем изложении событий. (Примечание Мари-Мартины Лепаж, адвоката при Апелляционном суде.)
 
К полудню угрюмый молчун снял с фургона все погнувшиеся части и теперь выправлял их тяжкими ударами молота на наковальне установленного во дворе горна. Одежда Венсана, мое подвенечное платье и белье сушились под солнцем на веревке в нескольких шагах от него.
Мы с «мужем» по очереди вымылись в гостиной, и молодая фермерша, Элиза, дала нам по простыне, чтобы мы закутались. Теперь мы сидели друг напротив друга за большим дубовым столом, а она жарила нам только что зарезанного цыпленка. Не спрашивая нашего желания, она завела древний граммофон на тумбе, с раструбом и медной рукояткой, который принялся играть модное болеро "Не стоит пробовать – это и так возможно", и ставила эту пластинку снова и снова, как будто она была у нее единственная. И не переставая таращилась на Венсана, который отвечал ей тем же.
Перед этим она со смехотворной неуклюжестью промыла ему перекисью порез на лбу и извела целый рулончик лейкопластыря, чтобы наклеить куда надо полоску в три сантиметра.
Элиза была, должна признаться, красивым цветком, но ядовитым. Своей тыльной частью она вертела так, что при одном только взгляде на нее кружилась голова. Спереди же вид у нее был просто провоцирующий. С самого нашего прихода она так и сяк исхитрялась сверкать ляжками из-под полурасстегнутого халата.
Подавая на стол цыпленка, она поставила тарелку сначала перед Венсаном, которого называла не иначе как «голубчик». Она терлась об него так нахально, что в конце концов я не вытерпела и сказала ей:
– Как вам не стыдно? Ведь за дверью ваш муж!
Она устремила на меня полный лицемерия взгляд и ответила самым что ни на есть простодушным тоном:
– Я не делаю вам ничего плохого. Ведь с первого взгляда видно, что вы своего мужа не любите. Ну а я не люблю своего. Так в чем же дело?
С этими словами она, перестав обращать на меня внимание, принялась отплясывать в ритме своего болеро – воздев руки, приоткрыв влажные губы, вперив взгляд своих жгучих очей в глаза Венсана и говоря ему:
– Знаете, кем бы я хотела быть?.. Той девушкой, которая танцует перед королем. В подземелье мается узник, она втрескалась в него по уши, а он – он ее не хочет…
Венсан слушал ее, держа в руке крылышко цыпленка, и пялился на нее восторженно, как младенец на новую игрушку.
– А я буду танцевать, танцевать, – приговаривала она, – пока мне не принесут на серебряном блюде его голову.
По-моему, Венсан даже захлопал в ладоши.
 
ЭММА (6)
 
Хорошенько подкрепившись цыпленком и вином, которое фермер делал сам из собственного винограда, Венсан посоветовал мне принять предложение Лизон и отдохнуть в супружеской спальне – единственной, кроме гостиной, комнате в доме, – поскольку тот чудик во дворе продолжал лупить, как глухой, и ремонт, похоже, грозил затянуться надолго. Я сразу поняла, что им обоим не терпится избавиться от меня, но ничего не сказала – да и что я, впрочем, могла сказать? Что я вру с самого утра и что нужно известить жандармов? И потом, я и вправду устала – я была по горло сыта граммофоном, и кривляньем этой девки, и болезненными уколами того, что сегодня, хочешь не хочешь, приходится назвать своим именем: ревность.
Оставшись в одиночестве за закрытой дверью, я долго сидела на краю кровати, такой высокой, что ноги у меня не доставали до пола. От этого я чувствовала себя еще меньше и неприкаянней. Я твердила себе, что мужчине, лишенному женщин на протяжении "шести долгих лет", вполне простительно поддаться чарам первой встречной, которая сама вешается ему на шею, что ненавидеть его у меня полно причин, но уж никак не эта и что, наконец, если бы я захотела, этой же ночью в фургоне или даже накануне в лесу мне не пришлось бы прилагать чрезмерных усилий, чтобы приворожить его так же успешно, как и она: один только взгляд, и моя песенка была бы спета. Но все эти доводы рассудка были напрасны: я слышала за дверью их перешептывание и чувствовала себя обманутой и преданной.