Любимец женщин

– Вы что-нибудь слышали о крепости?
Речь шла о крохотном безымянном островке вблизи Сен-Жюльена, целиком занятом укреплениями, возведенными при Ришелье. В эпоху религиозных войн он подвергся осаде, и в проспектах для туристов, которые мне поручали оформлять, утверждалось, что именно там воевал подлинный д'Артаньян, оставив на поле сражения руку. Долгое время я искренне верила этому, пока не занялась подсчетом конечностей, потерянных несчастным по сведениям проспектов Бруажа, Ла-Рошели, Ре и других, – страшно было даже себе представить, как он в своем, так сказать, окончательном виде ходит по улицам и встречает, к примеру, собаку.
Во времена менее легендарные крепость стала тюрьмой для моряков, а с войны – военной каторжной тюрьмой. Когда я была маленькой и о ней говорили при мне, забывая о моем малозначительном присутствии, ее называли Бессрочкой, а иногда и Крысоловкой, потому что даже крысам не удавалось из нее улизнуть. Ну а крабам?
Я ответила беглецу:
– Агентство, в котором я работаю, находится в порту Сен-Жюльена. Я часто видела корабль, доставляющий заключенным провизию.
Он долго молчал, потом сказал:
– Самое лучшее, что было в крепости, – это кино раз в месяц и два раза на Рождество.
Спустя какое-то время он решил остановиться. Мы находились в чистом поле, вокруг не было видно ни одного дома. Пока он вылезал из кабины, я не глушила мотор, и сердце у меня забилось. Он сказал:
– Давайте и вы.
Я ответила, что не хочу. Выходя, он прихватил с собой ружье и теперь просто навел на меня стволы. Я вышла.
После, когда мы катили вдогонку за солнцем, он сказал мне, словно прочитав мои мысли:
– Какой вам смысл убегать? На полуостров мы въедем, дождавшись ночи, так что нас никто не видит. И оставлю я вас там же, где захватил.
Я ответила, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно искренней:
– Обещаю вам, что не буду пытаться убежать. Но вы прекрасно знаете, что меня будут допрашивать. А значит, кто может поручиться, что вы меня не убьете?
Он пожал плечами:
– Плевать мне на то, что вас будут допрашивать.
И замкнулся в молчании.
 
ЭММА (3)
 
Час спустя, на покрытых виноградниками холмах Шаранты, я не вписалась в крутой поворот. Нарочно.
Помню, как я улепетывала босиком, путаясь в своем подвенечном платье (которое мне пришлось подобрать повыше, чтобы не мешало) посреди густо заплетенных виноградных лоз, обагренных пурпуром предзакатного солнца.
Я перескакивала из одного ряда в другой, смахивая с лица прилипшие пряди, прислушиваясь и не слыша ничего, кроме собственного дыхания, и забиралась все глубже и глубже в зеленый лабиринт, убеждая себя в том, что мой спутник остался лежать без сознания посреди грохота бьющегося стекла и сминаемого железа и меня уже не срежет на бегу ружейный выстрел, который мне даже не суждено будет услышать.
Не знаю, сколько времени продолжалось мое бегство.
Потом я, выбившись из сил, брела наугад с поникшей головой, поэтому почувствовала едва ли не облегчение, когда меня схватили за лодыжку и я повалилась навзничь на комья земли. Оказавшись на мне, он удерживал меня в неподвижности, взбешенный, тоже запыхавшийся, и сверлил ненавидящим взглядом, но меня это не трогало: он мог избить меня, даже убить – мне было все равно, я смертельно устала.
Сдавленным, клокочущим от ярости голосом он сказал мне:
– Вы ничего не поняли! Ничего!
Еще долго мы лежали вот так один на другом, молча отдуваясь и мстительно глядя друг другу в глаза.
Когда мы вернулись к фургону, я поняла, что ехать дальше мы не сможем. Машина стояла поперек канавы, зарывшись в податливый грунт, и ее заднее левое колесо оторвалось от земли. Дверца со стороны пассажира свисала искореженная, ветровое стекло разбилось вдребезги, сиденье вылетело наружу.
О «происшествии» я не помнила ничего, кроме того, как вцепилась в руль, когда нас начало заносить, и как все загрохотало. Каким образом я выбралась из кабины, осталось для меня загадкой.
У моего спутника, Венсана, был порезан лоб, у меня болел палец, наша одежда была перепачкана землей – вот и все последствия моего подвига. Мне даже удалось отыскать туфли – одну под рулем, другую на дороге, – а он подобрал в канаве оставшееся целехоньким ружье.
 
До наступления ночи мы прятались в винограднике на случай, если пожалуют любопытные, – и по дороге в самом деле проехал кто-то на скрипучем велосипеде, но велосипедист оказался то ли нелюбопытен, то ли близорук – во всяком случае, он проследовал мимо не останавливаясь.
Когда взошла полная луна, мы с предосторожностями забрались внутрь фургона, предварительно покачав его общими усилиями, чтобы убедиться в его устойчивости. Внутри все крепилось к полу, так что повреждений мы почти не обнаружили, но вот стоять на наклонном полу было трудно.
Уложив на место матрасы, Венсан сел. Я села напротив. Злость у него давно прошла, но мне он не хотел этого показывать. Сварливым тоном он буркнул:
– Завтра найдем кого-нибудь в помощь, чтобы поставить эту колымагу на колеса.
Я не проронила ни слова с тех пор, как он меня поймал, но сейчас тоже испытывала потребность говорить, чтобы не так остро ощущать свое бессилие. Но я не знала, о чем говорить, и не хотела, чтобы он меня оборвал. В конце концов мне в голову не пришло ничего, кроме: "С волосами вы мне нравитесь больше". Против всякого ожидания он рассмеялся – коротко, но довольно. Он объяснил мне, что в крепости, при пособничестве заключенного-парикмахера, он носил свою поддельную лысину целых два месяца, чтобы после бегства вернее ввести в заблуждение своих преследователей. Я поинтересовалась, каким образом ему удалось осуществить побег, но он нахмурился и ответил:
– Вам не следует этого знать, Эмма. Это еще может пригодиться кое-кому из моих товарищей по несчастью.
Я порылась в ящиках в поисках еды и нашла кусок хлеба, сыр и шоколад. Пока мы перекусывали, я спросила разрешения задать ему личный и, возможно, нескромный вопрос.
– Попробуйте, а там увидим.
Так вот, утром он сказал, что у него не было женщины шесть лет. Но прежде, когда он был на свободе, была ли в его жизни женщина?
Он поднялся попить воды из крана в нижней части бачка и вцепился в раковину, чтобы удержать равновесие, и я подумала, что он не захочет отвечать. Но, усаживаясь на место в проникавшем через открытую дверь молочном свете, он устремил взгляд вдаль и, сбросив маску, проникновенным голосом, в котором звучала ностальгия, поведал мне о сокровенном.
 
ЭММА (4)
 
"Женщиной, которую я любил больше всего на свете, настоящей, первой, – говорил этот молодой человек с верным сердцем, – была моя бабушка.
Маленькая, подвижная, с неукротимо горящими глазами, она была бедна, как весь итальянский Юг, и всегда ходила только в черном, потому что до конца жизни носила траур по моему дедушке. Ни зимой, ни летом она не выходила на улицу без зонта – разумеется, черного – с наконечником из эбенового дерева, инкрустированным перламутром.
Это она, когда я учился читать и писать, по вечерам поджидала меня у выхода из коммунальной школы квартала Майской Красавицы в Марселе, неподалеку от Национального бульвара, где я появился на свет.
Поначалу не проходило и дня, чтобы в толчее по окончании уроков ученики постарше не окружили меня на тротуаре, норовя порвать книжку и надавать по шее, но я успел закалиться и встречал их кулаками, не обращая внимания на поношения вроде:
– Макаронник! Дерьмохлеб! Катись в свою страну, грязный итальяшка!
Рано или поздно наступал миг, когда мне, схваченному множеством рук, предстояло пасть под натиском численно превосходящего противника, но именно этот миг всегда выбирала, к моему восторгу, бабушка, чтобы, возникнув в лучах солнца подобно ангелу смерти, пересечь улицу с блестящими от предвкушения справедливого возмездия глазами. Злодеев она обращала в бегство мгновенно ударами зонта по ногам, подгоняя самых нерасторопных, парализованных ужасом, криками: