Без маршала Тито (1944+) (СИ)
Он забрал у лейтенанта бумаги и быстро пробежал глазами:
— Из белогвардейцев, значит. С каким заданием заброшен, выяснил?
— Не успел, — в который раз покраснел Шахин.
— Как дети, ей-богу, — набычился полковник. — Все сам, все сам… Можешь быть свободен.
Лейтенант пулей выскочил из кабинета, а полковник тяжело опустился на отчаянно скрипнувшее кресло.
— Начнем по-хорошему. Настоящее имя, звание, задание?
Ну вот и кровавая гебня. Ладно, порядок известен:
— Мы с вами, товарищ полковник, службу знаем. На дальнейшие вопросы буду отвечать только в присутствии моего командования.
— И кто же у нас командование? — скривился Петренко, потирая ладонью мощный загривок.
— Начальник управления разведки и контрразведки Народно-освободительной армии товарищ Ранкович. Там в сопроводительных бумагах все написано.
Полковник залез в папку, вытащил несколько листков и взглянул на меня уже иначе:
— Кто может подтвердить личность?
— Ммм… любой из членов Верховного штаба. Конкретно товарищи Джилас и Ранкович. Генерал-майор Коренев. Доктор Исидор Папо. Владо Зечевич. Генерал Йованович. Товарищ Рибар…
— Хватит, хватит! — махнул рукой Петренко и задумался.
Ситуация скользкая, можно поиметь большой скандала и головняк. А можно попробовать выкрутить и заполучить хоть лишнюю единичку в отчете о числе завербованных.
— Русский… Партизан с 1941 года… — пробормотал полковник разглядывая меня.
И взгляд у него под стать, тяжелый, сразу тянет во всем сознаться.
— Родине помочь не хочешь?
Интересно, какой. Формально моя родина Югославия, а неформально — СССР поздних семидесятых. Сталинский СССР родиной я мог считать только умозрительно, имея в виду происхождение, на тех же основаниях, что и Российскую империю. Во всяком случае, я ощущал себя человеком XXI века куда больше, чем советским:
— Я родине давно помогаю, с оружием в руках.
В дверь постучал и проник, иначе не скажешь, еще один лейтенант в круглых очках и с бланком в руке, типичный знайка по виду. Петренко буквально выхватил у него бумагу и прочитал на лету. Тут же распорядился басом и меня увели в узилище, к помятым в ходе ареста ребятам.
Принцип «если не знаешь, что делать — ложись и спи» въелся намертво, они давили массу, только Марко вяло поинтересовался, что да как и заснул обратно, когда я сказал «Ждем».
Ждать пришлось долго.
Кормили нас сносно, даже яичницей из американского порошка, но вот гречку с удовольствием трескал только я, остальные воротили носы — гречиха тут кормовое растение, ее только животные едят! Пришлось проводить ликбез и для югославов, и для русских.
В выходившее на север (судя по отсутствию солнца) окошко под потолком, ночью доносился гул канонады от Белграда, а днем звук взлетавших и садившихся неподалеку самолетов. Плюс непрерывная движуха в любое время суток у самих смершевцев — дребезжали полевые телефоны, приезжали, уезжали, гремели сапогами люди, рычали движками легковушки и грузовики.
На второй день дверь распахнул давешний лейтенантик в сопровождении сержанта и пригласил:
— Прошу следовать за мной.
Ну вот и все, не «на выход», а «прошу» — так и есть, привели нас сразу всем скопом в кабинет Петренко, где помимо полковника широко скалился своей лошадиной улыбкой Крцун:
— Он самый!
Петренко встал, оправил форму и крайне официально заявил:
— От лица командования приношу извинения.
— Бывает, — миролюбиво согласился я.
— Вещи и снаряжение вам вернут.
— Я их забираю? — скорее, утвердительно, чем вопросительно выдал Крцун.
— Конечно!
Ребята ломанулись на выход, а меня уже в дверях догнало брошенное в спину:
— А вас, товарищ Сабуров, я попрошу остаться.
Ну я и остался — в конце концов, чем свои хуже англичан и американцев? Только все точки над «и» расставить надо, помогу с удовольствием, а вот расписок хрен. При том, что грядет ссора Югославии с Коминформом, такая расписка может очень плохо на мою судьбу повлиять.
— Ты извини, что жестко брали, — пробасил Петренко, отслеживая мои реакции, — сам понимаешь, мотаются по городу непонятные люди, спрашивают, форма опять же странная.
Он потыкал в пятилепестковую нашивку с единицей на моем рукаве.
— Я не в обиде, товарищ полковник. Накормили, напоили, спать уложили, прямо санаторий. Если помощь нужна — обращайтесь, не чужие люди. Ну, если вас не смущает мое белогвардейское происхождение и кадетский корпус.
Формальности мы завершили быстро, пусть вербовка и понарошечная, но план товарищу полковнику никто не отменял, пусть палку срубит.
Вещи мои вернули, ремень с кобурой и пистолетом сразу, а вот остальные мелочи пришлось выцарапывать. Фонарик, компас, зажигалку, боевой нож, рюкзак с накидкой, веревкой, НЗ и бинокль смершевцы немедленно растащили. Возвращали по приказу, медленно и нехотя. Наконец, не сильно довольный капитан принес последний предмет — швейцарский складной ножик.
— Спасибо за гостеприимство, я пойду, — пожал я руку Петренко, — мои ждут.
— Что ж ты такой мелочный, — уже в коридоре посетовал винтивший меня «волкодав», — все до копеечки вытребовал.
— Так я и проценты мог стрясти, капитан. А барахлишко не на помойке нашел, а что с бою взято, то свято, сам знаешь.
— И перочинный нож?
— А это подарок от жены.
У ворот прохаживался часовой, за воротами махали мне из «виллиса» ребята. На траве в тени каменного сарайчика спали, пользуясь тишиной и укрыв головы плащ-палатками, трое в пыльных сапогах.
Уже когда прощались, я вдруг сообразил, что меня напрягло на улице:
— Слушай, капитан, а что тихо так? Самолеты не гудят, канонады не слышно?
Он сверкнул тремя железными зубами:
— Так взяли Белград, вчера еще.
Туда и переезжал Верховный штаб из Кралево, так что возвращаться, по совету Крцуна, мы сочли излишним.
Ну и как всегда — один начальник посоветовал, а второй за то же самое выписал люлей. Леке уже доложили о причинах нашего отсутствия сверх оговоренного срока, но это же не основание, чтобы не вздуть подчиненных? Тем более время уже к полуночи, вот он и выплеснул на меня накопившиеся за последние дни усталость и раздражение, но мне-то что, пусть разрядится. А когда Лека выдохся, я подкинул ему новость о советской вербовке.
— И что дальше? — охренел Ранкович. — Агент румынской разведки?
— Не, столь низко падать просто неприлично. Уругвайской, не меньше. Или бразильской, как раз их корпус в Италии воюет…
Лека шутку не принял, поморщился и спросил, что я намерен делать. А на просьбу повидать мать сунул мне в руки список человек на пятьдесят, которых надлежало найти в Белграде и доставить в тюрьму Главняча. Новые власти уже использовали ее по прямому назначению и понемногу наполняли. Хорошо Ранковичу хватило ума не занимать здание гостиницы «Сербия» в которой еще витал дух гестапо, несмотря на обратное переименование в «Москву».
— Пока искать будешь, заодно и семью повидаешь.
Быстро пробежал список, вчитываясь в примечания и мысленно выругался: почти у каждого имени стояла пометка «расстрелять». Попытался воззвать к разуму, ткнув в фамилию «Рачич» — 58 лет, бывший депутат Скупщины, во время оккупации жил частной жизнью, никуда не лез, за что его-то?
И получил в ответ историю, от которой охренел уже я, несмотря на привычку к балканским закидонам. Этот самый Пуниша Рачич, большой сербский националист, в 1928 году, сильно пособачился в Скупщине с хорватскими депутатами. Обычное дело, даже в мое время в парламентах таскали друг друга за космы, плескали водой или совали кулаком в рожу. Но тут в ход пошли свист, оскорбления, угрозы смерти, а после очередного выкрика оппозиции Рачич взбеленился, вытащил револьвер и начал стрелять.
И ведь будешь тренироваться полжизни, хрен так получится — шестью выстрелами он попал в пятерых, из них одного наповал и еще один умер на следующий день. Король на радостях Скупщину распустил, запретил ряд профсоюзов и партий (коммунистическая вошла), ограничил свободы, ввел цензуру, военное управление и «суд по защите государства», короче, полноценную диктатуру на шесть лет.