Без маршала Тито (1944+) (СИ)

Жрать хотелось необычайно и я только мазнул по ним взглядом: полевая форма, выцветшие погоны, пилотки… Они рванули за соседний стол, весело пихаясь от избытка молодого здоровья — лето, девушки, конец войны!
Мы подвинулись, давая проход, но места оказалось мало и высокий капитан с парой орденских планок на мощной груди гимнаста, запнулся и повалился прямо мне на спину.
Я дернулся поддержать его, но сзади навалились еще двое, мои руки крепко прижали к столу, а в печень уперли твердый ствол.
  
Глава 8
 
В лапах кровавой гебни
 
— Мир, момци! — прохрипел я из-под трех туш. — Ово е несугласица!
Но пришлось еще пару раз прикрикнуть «Тихо! Тихо!» на Марко и только тогда возня прекратилась. Офицеры попарно ловко и деловито связали нам руки и вздернули из-за стола, держа почти на весу.
— Капитан, что за фигня?
Но капитан отсекал наших доброхотов в кафане — не каждый день союзники арестуют партизанского командира на глазах изумленной публики — и ничего не ответил.
Молчал он и в кузове, куда нас играючи закинули. Он и еще четверо сели напротив, трое демонстративно сдвинули и расстегнули кобуры, а двое достали из чехлов автоматы и положили их поперек колен. И потрюхали по разбитой мостовой, пересчитывая задницей доски кузова.
СМЕРШ, однозначно. Советский авиакорпус из двух дивизий, истребительной и штурмовой, при нем отдел контрразведки. Да еще наверняка усиленный — кругом чужая страна и чужая, пусть и в доску союзная, армия. А тут какие-то неизвестные хлопцы в нашем лице раскатывают по городу с оружием, в странной форме и размахивают серьезными ксивами. Естественная реакция — повинтить и выяснить.
Но это в лучшем случае.
В худшем у советской власти есть претензии ко мне лично и группа захвата здесь именно по нашу душу. Перебрал свои «преступные деяния» — нет, ничего такого, чтобы хватать посреди города. Могли бы спокойно арестовать и в штабе, и в комендатуре или вообще поручить югославским товарищам. Вот интересно, а выполнил бы Ранкович такую просьбу?
Так что скорее всего нас посчитали залетной диверсионной группой и взяли превентивно. Значит, сидим тихо, а всего остального будем бояться по мере прояснения обстановки.
Сбоку клацнул зубами на ухабе и весьма затейливо выругался Марко.
— Смирите се, момци. Товарищи из контрразведки СМЕРШ, — краем глаза я засек как вскинул голову дальний от меня, в самой новой гимнастерке. — У них приказ, выполняют в меру своего разумения. Привезут куда надо, разберутся, отпустят.
Капитан опять промолчал, только поиграл желваками.
— Кстати, капитан, там наша машина осталась, кто будет отвечать, если с нее сопрут инструмент или сольют горючку?
Он не ответил, но хлопнул по крыше кабины, а когда полуторка остановилась, подозвал старшину из следовавшего позади «виллиса», перегнулся через борт и нашептал тому в ухо. Джип развернулся и укатил обратно.
Советские коллеги заняли большой частный дом, на воротах которого висели две таблички — солидная довоенная с адресом и дощечка с надписью от руки «Хозяйство Петренко». Сад вокруг дома вызвал у меня дежа-вю — будь мы в Карабурме, я бы решил, что за ним ухаживал тот же человек, что и за участком Продановичей. Прямо идентичное все, даже каменный сарайчик для инструментов.
Внутри тоже все очень похоже, наверняка типовой проект — какой-нибудь ушлый архитектор впаривал богатеньким клиентам в разных городах «эксклюзивные» чертежи.
Из щелки в двери несло канифолью и запахом горячих радиоламп, но ее закрыл шедший впереди и увидеть, какие там радиостанции, я не смог.
— Петренко у себя? — наконец-то открыл рот капитан.
— В отъезде, — бросил сидевший на входе сержант.
— Шахин! — рявкнул капитан.
Откуда-то со стороны кухни или комнаты прислуги выскочил лейтенант, совсем мальчик, с набитым ртом, козырнул и сразу же покраснел.
— Прожуй, — неодобрительно посоветовал капитан, — и сними первичный опрос.
— Есть!
Парень, прихрамывая, потыкался в комнаты, но везде оказалось занято и в итоге мы угнездились в хозяйском кабинете. Все еще красный, лейтенант уселся на краешек стула, дернул шеей и, украдкой взглянув на дверь, расстегнул крючок воротника. Ему же наверняка не по себе — скорее всего, кабинет занимал тот самый Петренко. Да и вообще обстановка непривычная: полированная мебель черного дерева, мощное кожаное кресло, обтянутый зеленым сукном стол в половину аэродрома, хрустальный письменный прибор и лампа под зеленым абажуром, которую удерживала стайка бронзовых полуголых нимф.
 
Что он видел в своей жизни? Заводской барак или избу в колхозе, в лучшем случае — коммуналку в городе. Закончил школу и сразу в летное училище, взлет-посадка, грунтовые полосы, блиндажи, землянки и случайное жилье. Потом, судя по хромоте, сбили и направили служить сюда. Неудивительно, что он нервничает среди этих финтифлюшек — не очень-то и богатый дом в не очень-то и богатой Югославии ему кажется верхом роскоши.
Лейтенант наконец устроился, вздохнул, еще раз оттянул воротник, выудил из сероватой папки бланк, заполнил две строчки ровным ученическим почерком, насупился и спросил:
— Фамилия?
— Руки развяжите, иначе отвечать не буду.
— Отвечайте, это допрос!
Я вздохнул и уставился в потолок. Через несколько минут безуспешных попыток надавить (контрик он явно новенький, к тому же младше, в крайнем случае ровесник), я с удовольствием растирал онемевшие кисти, а у меня за спиной встал вызванный сержант с автоматом.
— Фамилия? — угрожающе, как ему казалось, повторил лейтенант.
— Сабуров или Мараш, — поехали мы по обязательной программе. — Владимир Сергеевич. Родился в 1924 году в Белграде. Места жительства не имею.
— Поясните.
— Дом разбомбили.
Он кивнул, в глазах мелькнуло сочувствие и я спросил:
— С летной списали?
— Ага… — прокололся и тут же спохватился он: — Отставить! Национальность?
— Русский, гражданин Югославии. Паспорта не имею.
Лейтенант удивленно посмотрел, пробормотал «А, ну да…» и занес ответы в протокол.
— Род занятий — майор Народно-освободительной армии, командир специальной роты при Верховном штабе.
Его рука дрогнула и на стол плюхнулась большая клякса. Шипя сквозь зубы и поглядывая на дверь и сержанта, он принялся стирать ее с полировки.
— Знаешь, как сербы называют черное дерево? — заговорщицки спросил я и, не дожидаясь реакции, ответил: — Эбановина.
Сзади поперхнулся смешком конвоир, летеха тоже прыснул, но тут же оборвал себя и строго скомандовал:
— Прекратите посторонние разговоры!
— Как скажешь, начальник, что там дальше?
— Социальное происхождение.
— Из дворян, как Ленин.
— Прекратить! Социальное положение до революции?
— Какой из? — не будь это СМЕРШ, я бы уже ржал в голос.
Ну честное слово, мальчишка же совсем! Он снова покраснел и уточнил:
— До войны и сейчас.
— До войны кадет 1-го Русского кадетского корпуса, с 1941 года в партизанах. Собственности не имею, имущество что на мне взяли. Беспартийный, не судим, в прочих армиях не служил, награжден «Партизанской споменицей 1941 года», орденом «Партизанская звезда» первой степени, английской «Военной медалью».
— Находился ли в окружении или плену?
— Не-од-но-крат-но. Мы партизаны, воевать в окружении — наша профессия.
Он выдернул из папки еще листок и, бросая на меня быстрые взгляды, подчеркнул в нем несколько слов. Наверное, отметил данные словесного портрета, но закончить ему не дали — при входе зашумело, забасило и на пороге появился крупный матерый мужик с шеей и руками борца, в фуражке с тканевым козырьком и в плаще-пыльнике. Не иначе, здешнее начальство, Петренко, в сопровождении младлея с ППС через плечо и с туго набитым кожаным портфелем в руке.
— Товарищ полковник! — подскочил мой визави. — По приказанию…
— Сиди, сиди, Шахин… — пробасил Петренко и скинул плащ, сверкнув звездами на погонах. — Так, что тут у тебя?