Уитни, любимая
– Чудесно.
Клейтон равнодушно пожал плечами.
Голубые глаза Стивена едва заметно сощурились, подчеркнув сходство между братьями. Как и Клейтон, Стивен был темноволосым и высоким, хотя и лишенным ауры властной силы, окружавшей Клейтона. Стивен, однако, казался куда доступнее и дружелюбнее и, как считал свет, в полной мере обладал знаменитым обаянием Уэстморлендов. Кроме того, несмотря на жалобы, он имел собственное большое состояние и с радостью переложил многочисленные обязанности, неизменную принадлежность герцогского титула, на широкие плечи брата.
Подвергнув Клейтона короткому, но тщательному осмотру, Стивен объявил:
– Выглядишь ты просто отвратительно, Клейтон. Прошу прощения, мама, – с извиняющейся улыбкой добавил он, обращаясь к матери.
– Ты прав, – кивнула герцогиня, – я сама ему об этом говорила.
– Ты сказала, что он чертовски плохо выглядит? – поддразнил Стивен, запоздало целуя в знак приветствия унизанную кольцами руку матери.
– Должно быть, это семейная черта, – язвительно заметил Клейтон, – пренебрегать правилами приличия и высказывать нелицеприятные замечания. Здравствуй, Стивен.
Уже через несколько минут Клейтон, сославшись на усталость, извинился и поднялся к себе. Как только за старшим сыном закрылась дверь, леди Уэстморленд решительно шагнула к младшему.
– Стивен, не можешь ли ты узнать, что его тревожит?
Однако тот решительно покачал головой:
– Клей не позволит никому вмешиваться в свои дела, и ты знаешь это так же хорошо, как и я, дорогая. Кроме того, он, возможно, всего-навсего утомлен и ничего больше.
Но несмотря на эти слова, последующие две недели Стивен исподтишка пристально наблюдал за Клейтоном. Днем гости и хозяева катались верхом, охотились и ездили в ближайший городок прогуляться и обойти местные лавки. Но единственным развлечением Клейтона оставалась верховая езда, однако он безжалостно погонял коня, заставляя его прыгать через немыслимые препятствия, и мчался вперед с дерзким безрассудством, явно рискуя жизнью, что вызывало в Стивене неподдельную тревогу.
Вечера были заполнены великолепными пиршествами, остроумными беседами, игрой в вист и бильярд и вполне естественным флиртом, от которого трудно удержаться в обществе, состоявшем из семи молодых прелестных женщин и семерых холостяков, каждый из которых мог по праву считаться завидным женихом.
Клейтон выполнял обязанности хозяина с обычным небрежным изяществом, и Стивен каждый вечер изумленно наблюдал, как женщины бесстыдно кокетничают с ним, делая все возможное в пределах приличий (а часто и за пределами), чтобы привлечь его внимание. Иногда лицо Клейтона озарялось прежней ленивой улыбкой при каком-нибудь остроумном замечании одной из женщин, но глаза по-прежнему оставались печальными.
Прошло уже двенадцать из четырнадцати дней, и гости собирались уезжать на следующее утро. Вечером все собрались в гостиной, и пристальный взгляд Стивена с неизменной тревогой постоянно останавливался на Клейтоне.
– По-моему, мы надоели вашему брату, – заметила Дженет Кембридж, игриво кивнув на стоявшего в одиночестве у окна Клейтона.
Клейтон услышал Дженет, чего она, впрочем, и добивалась, однако не подумал галантно разуверить ее в столь нелестном мнении и даже не повернулся от окна, чтобы подарить ей комплимент, на что рассчитывала Дженет. Подняв бокал, он сделал большой глоток бренди, наблюдая, как низко нависший туман клубится и растворяется в темноте. Как было бы прекрасно, если бы туман сомкнулся над ним, унес тяжелые мысли, воспоминания и скорбь.
Клейтон увидел отражение Дженет Кембридж в оконном стекле и услышал ее низкий гортанный смех. Всего несколько месяцев назад он наслаждался ее чувственной красотой и призывной улыбкой. Но сейчас… в ней просто чего-то не хватало. Глаза не переливаются зеленью индийского нефрита. Она не смотрит на него дразнящим, оценивающе дерзким взглядом, не трепещет в его объятиях, охваченная приливом пробуждающегося желания и странными, непонятными ей эмоциями. Дженет слишком доступна, слишком рвется угодить, как, впрочем, и другие женщины. Они не спорили с ним, не вступали в словесные сражения и не отталкивали его с неизменным упорством. Они не были изменчивыми, живыми и жизнерадостными, остроумными и искренними. Они не были… Уитни.
Он осушил бокал, чтобы заглушить боль, ударившую в сердце, когда он мысленно произнес это имя. Что она делает сейчас? Готовится к свадьбе с Севарином? Или с Дю Биллем? Дю Билль в Лондоне, он способен утешить ее, заставить смеяться и радоваться, забыть обо всем. Дю Билль больше подходит Уитни, решил Клейтон, задыхаясь от нестерпимой муки. Севарин слабый, никчемный человек, а Дю Билль умен, красив и богат. Кроме того, никто не сможет отрицать, что он – настоящий мужчина, сильный и мужественный. Клейтон всем сердцем надеялся, что Уитни выберет француза. Нет… половиной сердца. Другая половина разрывалась при мысли о том, что Уитни станет женой другого.
Он продолжал терзать себя, вспоминая, как она шепнула в тот вечер: «Я собиралась сказать, что выйду за вас замуж».
И он, жалкий ублюдок, высмеял ее! Злобно, намеренно холодно украл ее невинность. И когда все-таки нашел в себе мужество отстраниться, она обняла его и заплакала. О Иисусе, он фактически изнасиловал ее, а она рыдала у него на груди.
Клейтон с усилием заставил себя не думать о той ночи. Он предпочитал более утонченную пытку и поэтому изводил себя воспоминаниями о счастливых мгновениях вместе с Уитни: вот она беспечно усмехнулась ему на старте перед скачками, как раз за мгновение до выстрела пистолета. «Если согласитесь последовать за мной, охотно покажу вам дорогу».
Клейтон по-прежнему ясно видел ее в саду в вечер маскарада у Арманов. Каким весельем зажглись ее глаза, когда он сказал, что носит герцогский титул. «Вы не герцог! – рассмеялась Уитни. – У вас нет лорнета, вы не чихаете и не храпите, и сомневаюсь, что бы вы страдали подагрой, хотя бы и в легкой форме. Боюсь, придется вам претендовать на другой титул, милорд».
Он вспомнил тот день, когда они стояли у беседки и она прижималась к нему и целовала с опьяняющей страстью. Господи, каким она могла быть теплым, нежным, любящим созданием… когда не становилась упрямой, мятежной и… самой чудесной в мире.
Клейтон закрыл глаза, проклиная себя за то, что вообще позволил Уитни покинуть Клеймор. Надо было потребовать, чтобы она вышла за него замуж, как только удастся найти священника. А в том случае, если Уитни начала бы сопротивляться, можно было без обиняков объяснить, что, поскольку он уже лишил ее девственности, ей ничего другого не остается. А потом… потом он сумел бы оправдаться и заслужить ее прощение.
Клейтон со стуком поставил бокал на столик и, не обращая внимания на гостей, направился к выходу. Нет, он ничем не мог исправить омерзительное преступление, совершенное в ту страшную ночь. Ничем!
Гости уехали рано утром, и братья отпраздновали свой последний вечер вместе, намеренно неспешно, решительно напиваясь до бесчувствия и осушая бутылку за бутылкой. Они предавались воспоминаниям о проделках далекого детства, а когда тема была исчерпана, начали рассказывать друг другу непристойные истории, оглушительно хохоча над пошлыми шутками и продолжая пить.
Клейтон потянулся к графину с бренди и вылил последние капли в пустой бокал.
– Господи! – охнул Стивен, восхищенно наблюдая за братом. – Да ты в-выпил… ос-сушил… прикончил весь чертов бренди!
Он схватил еще один хрустальный графин и подвинул брату:
– Посмотрим, как ты справишься с виски.
Клейтон безразлично пожал плечами и вынул пробку из графина.
Стивен затуманенными спиртным глазами наблюдал, как Клейтон наполняет бокал до краев.
– Какого черта ты пытаешься это сделать? Желаешь утонуть в спиртном?
– Пытаюсь, – сообщил Клейтон гордым, но абсолютно пьяным тоном, – раньше тебя впасть в забытье, и будь что будет.
– Вероятно, тебе это удастся, – кивнул Стивен. – Ты всегда во всем меня опережаешь. С твоей стороны было очень несправедливо вообще родиться, старший братец.