Забытые на обочине
- Дядя Гриша!
С крыльца соскочил Петька и босиком, в одной рубашонке, помчался к нему через двор, не обращая внимания на предостерегающий окрик матери.
- Дядя Гриша, ты скоро вернешся?!
Мальчик почти упал, когда Гриша подхватил его на руки и сказал.
- Да. Конечно, я скоро вернусь.
- Ты возвращайся обязательно! Я ждать буду!
- Я скоро, скоро! - сдавленно проговорил Гриша. Едва ли не в первый раз в жизни кто-то так ждал его возвращения.
- А ты не врешь?!
- Нет.. Ты же видишь, я у тебя здесь и сумку свою оставил. Значит вернусь.
- Ну, смотри!
Он опустил ребенка на землю, отвернулся и быстро прошел к машине. Походная сумка его, действительно, осталась в комнате Геннадия, но там ничего существенного не было.
Он все же оглянулся, когда влезал в кузов. Мать и сын стояли на крыльце в классической композиции семьи, провожающей на фронт отца. Алла выпрямилась и была неподвижна, полуголый Петька махал рукой. Гриша махнул в ответ, залез в кузов и машина тронулась.
Ждали здесь Гришиного возвращения или нет, суть вопроса не заставляла его сомневаться - его здесь ждали, поскольку более он нигде не был нужен. Бордельная деятельность и жизнь Мишки Фридмана была Гриши как то не очень по душе.
На преодоление трехсот верст до Ярославля ушел почти весь день! И дело не в том, что весь кузов "Бычка" полностью занимали какие-то ящики и коробки, которые каждые тридцать-сорок километров то выгружали, то загружали новые. Процесс движения замедлялся тем, что возле энергичного водителя машины, в кабине, сидела не менее напористая и игривая девушка лет двадцати пяти. Судя по всему, их романтические отношения начались только утром, (девушку, как и Гришу, прихватили попутчицей) но развивались стремительно и целенаправленно. А потому на Гришу эта с утра влюбленая пара не обращали никакого внимания настолько, что вовсе о нем забыли.
Погрузка и выгрузка коробок и ящиков мало того что проходила в повышенном темпе, но было категорически непонятно, что и кому развозил, что получал взамен лихой водила. В Мытищах они остановились во дворе какого-то склада, а минуя Загорск получили дополнительный груз на подворье небольшой, недавно отремонтированной церквушки. Где-то за полдень, не доезжая до Ростова, водитель обьявил, что машина его "ищет дорогу", а потому надо проверить рулевое управление. Остановились в ближайшей по дороге авторемонтной мастерской.
Механики возились с рулевыми тягами часа три, в течение которых ни водила, ни его спутница не появлялись. А когда пришли, то выглядели столь ублаготворенными, словно отстояли молебен в Храме. Или - отлежали.
Поехали дальше и в Семибратово соскочили с трассы, провели погрузку-выгрузку во дворе школы. Во время очередной остановки подруга шофера исчезла и он радостно сообщил Грише.
- Ну, баба с возу кобыле легче! Летим без остановок!
Так или иначе, а к Ярославлю они подкатились уже вечером. В свете засветившехся фонарей водила остановил машину на площади и сообщил радостно.
- Прибыли! Памятник Афанасию Никитину! Вылезай!
Гриша выбрался из кузова и через секунду остался один - на той же площади, где торчал по выходу из "психушки" неделю назад. Было прохладно и Гриша пожалел, что вместе с сумкой оставил впопыхах в Степановске, у Аллы, и свою шляпу.
Отправляясь в дорогу утром, он полагал, что доберется до своей больницы и там узнает - работает ли сегодня Кислов. А если он не несет вахты, то можно будет узнать его точный адрес. Теперь, поскольку пошел уже десятый час вечера, идти в больницу было неудобно, а как найти Кислова Гриша знал весьма приблизително. Помнил лишь, что дом его располагался где-то на окраине, в районе Детской железной дороги.
Он приметил автобусную остановку, на которой топталось несколько человек и на этом этапе ему повезло. Первый же автобус докатил его через Волгу до нужной остановки. А когда Гриша вышел из машины, то зрительная память сработала четко - он узнал местность, вспомнил как почти год назад Кислов приводил его к себе в гости.
Минут через пять он не столько узнал дом Кислова, сколько его собаку. Рыжий пес с пушистым хвостом бегал по натянутому троссу вдоль фасада одноэтажной избы с мезонином, угловое окно светилось. Гриша вспомнил, что этого лающего сторожа можно было обойти, если прижиматься вдоль стены сарая - собака не доставала клыками до ног злоумышленика нескольких сантиметров.
Как раз когда Гииша протиснулся мимо рыжего сторожа, двери дома открылись и Кислов, шатаясь, хрипло выкрикнул в темноту.
- Кто там еще?!
Голос у него был надсадным и почти неузнаваемым.
- Это я, Николай! Я - Нестеров!
- О черт... Гришка? Гришка!? Откуда?
Гриша поднялся на крыльцо и поначалу ему показалось, что это вовсе и не Кислов, но подумал, что обознался в темноте.
- Здраствуй, Николай... У меня тут проблема одна...
- Пришел, да? Пришел? Ну, да... Тогда заходи, что на пороге бормотать.
Кислов развернулся, плечом ударился о косяк, потом загремел ведрами в темных сенях и ввалился в сумрак комнаты.
Гриша прошел следом и переступил через порог как раз в тот момент, когда Кимслов упал на диван.
Гриша понял, что перед ним, на обшарпанном диване, полулежит практически неузнаваемый, чужой человек. Из Кислова будто выпустили всю кровь, а тело дрябло надули воздухом. Весь он казался распухшим и оплывшим, воспаленные глаза едва светились за набрякшими веками, недельная щетина покрывала лицо местами, кустиками. То что Кислов пьян и пьян тяжело, беспробудно и беспросветно, можно было опеределить если и не оглядываться в комнате. А если все же оглядываться, то опять же нетрудно было заключить, что здесь пили несколько дней, пили мерно и настойчиво, в одиночку.
- Приехал, значит. - прозвучал с дивана голос Кислова. - Я тебя ждал... Ждал, Гришка, как наказание... Карать меня будешь? Карать?!
- Зачем? - спросил Гриша, выискивая в комнате место почище, чтоб присесть хотя бы.
- Затем... Затем, чтоб ты меня сам, своей рукой покарал.
- Что? - не понял Гриша.
Кислов выкрикнул плаксиво.
- Чтоб ты меня покарал! Смертию!
С неожиданным проворством он поднялся с дивана, дернулся к столу, где рухнул на стул и дрожащей рукой попытался уцепиться за бутылку, но промахнулся и произнес хрипло.
- Садись и наливай!... Хорошо, что пришел, а то бы я сам себя наказал, своей рукой... Кончилась моя жизнь, Гриша... Как заслужил, так и кончилась.
Гриша присел у стола и, понимая, что при таком состоянии Кислова никакой разумной беседы не получится, спросил, подхватывая тему.
- Зачем тебе себя наказывать?
- Затем... Потому... Потому, что меня Бог покарал... Самою жестокой карой... Мой Олежка... Утонул... Вместе с бабкой...
Слова прозвучали столь оглушающе, что в них просто не могло быть реального, подлинного смысла. Этого Олежку и бабку Гриша никогда не видел, но почти всегда, любая беседа Кислова сводилась к рассказам о проделках его Олежки.
- Утонул? - безпомощно спросил Гриша.
- Утонул... На пруду... Под лед ушел... И бабка следом.
Он схватился за бутылку с квасом и жадно принялся глотать прямо из горлышка, потом понял, что напиток - не тот, не под руку, швырнул квас на пол и приказал.
- Наливай водяры, Гришка! Помянем душу безвинно погибшего младенца!
Он то ли сдавленно завыл, то ли зарычал, пока Гииша торопливо наполнил стаканы, сказал потеряно.
- Хорошо... Помянем.
Кислов выпрямился на стуле и поднял глаза в потолок. гололс его зазвучал неожиданно чисто, с легкой дрожью.
- Принял на себя мой Олежек наказание за отца-негодяя. За подлости его, за мерзости его. А потому и отцу его не жить на этом свете. Я, Олежек, сам себе казнь назначил, ты не сомневайся.
Гриша незаметно отставил свой стакан в сторону, дождался, пока Кислов взахлеб проглотит свою порцию и сказал тихо.
- Николай, ты зря уж так себя коришь... Какие у тебя такие грехи? Ты что, фашист что ли или людоед?... Это просто случайность, несчастный случай. Грехи это же...