Нарисованные воспоминания (ЛП)

Смахивая остатки еды в мусорное ведро, я слышу, как за моей спиной распахивается кухонная дверь.
— Можно мне завернуть это в фольгу? Я хочу доесть это у себя дома, — говорит папа.
Я открываю дверцу буфета, хватаю рулон фольги и поворачиваюсь, чтобы взять его тарелку. Папа выглядит взволнованным, испуганным и не совсем понимающим, что я собираюсь сказать дальше. Повернувшись, я ставлю тарелку на стол и аккуратно накрываю ее.
— Лилли?
— Хм?
— Что случилось? Я думал, это то, чего ты хотела. Я не знаю, что еще могу сделать… скажи мне, и я сделаю это, — произносит он напряженным голосом.
Я резко оборачиваюсь и развожу руками.
— В том-то и дело. Я не знаю! — я фыркаю. — В кои-то веки ты все делаешь правильно. Это больше, чем я могла когда-либо надеяться, а теперь ты уезжаешь, и кто знает, когда именно ты вернёшься? — слезы текут по моим щекам, и я чувствую себя дурой из-за того, что плачу. — Как мы можем работать над нашими отношениями, если я здесь, а ты на другом конце света? Что, если ничего не получится? Или, еще лучше, что, если ты решишь, что ничего из этого не стоит того, чтобы возвращаться?
Папа приближается, его глаза наполняются слезами, а я опускаю взгляд в пол, смущенная своей реакцией.
— Прости…
Прежде, чем я успеваю договорить, он обнимает меня. На мгновение я напрягаюсь. Поскольку нахожусь так близко к нему, что любовь и эмоции переполняют меня, пока я не расслабляюсь в его объятиях. Я прижимаюсь щекой к его груди и позволяю себе распасться на части.
— Прости меня, — всхлипывает он, уткнувшись в мои волосы. — Мне так жаль, Лили. Я ничего… ничего не смогу сказать или сделать, чтобы выразить, как мне жаль. Будет нелегко, но это место поможет мне, и в конце концов каждая секунда будет стоить того. Я не хочу уезжать, особенно сейчас, когда мы вроде как помирились, но не могу предположить, что так будет продолжаться и дальше. Было бы глупо так думать. — Он притягивает меня к себе, чтобы заглянуть в глаза. — Мне нужно, чтобы ты верила в меня. — Его тон серьезный, а руки сжимают мои плечи с сосредоточенной решимостью. — Я не смогу этого сделать, если ты думаешь, что у меня ничего не получится. Ты веришь в меня? Я ведь смогу это сделать?
Его глаза остекленевшие, дикие и отчаянные. Он хочет, чтобы я поверила в него, но смог бы он это сделать? По правде говоря, я действительно не знаю. До сих пор ничто не дает мне понять, что он готов к этому, готов двигаться дальше по жизни, не говоря уже о надежде на возрождение общения со мной. Но, если ему нужно, чтобы я поверила, что это сработает, и дам ему силы и надежду, тогда, во что бы то ни стало, я сделаю это. Он все еще мой отец, и я все еще люблю его. Если бы я этого не сделала, значит мне было бы все равно. Я нуждаюсь в этом так же сильно, как и он; и я хочу этого гораздо больше, чем думала. Да, он может это сделать. Он должен.
Я киваю, словно в тумане.
— Я люблю тебя, папа… ты должен преодолеть это. Я знаю, ты справишься. — Я оглядываюсь через его плечо и вижу маму, стоящую в дверном проеме. Слезы текут по ее лицу, когда она наблюдает за нами.
Папа притягивает меня к себе, чтобы еще раз обнять, и кладет подбородок мне на макушку.
— Я тоже люблю тебя, малышка.
Я не настолько глупа, чтобы верить, что в мире все правильно, когда дело касается моей семьи. У нас все еще есть история, и наши проблемы не решаются в одночасье, но теперь у нас появляется новое чувство — уважение друг к другу. Мы также понимаем, что любим друг друга и нуждаемся друг в друге больше, чем можем признать. Помимо всего этого нам еще предстоит разобраться со многими проблемами.
Наверное, это не самая лучшая идея — ехать обратно к себе домой, зная, что устала, как физически, так и эмоционально. Но все равно я решаю это сделать после того, как мы втроем заканчиваем болтать, сидя в гостиной и вспоминая о старых временах, когда Джесси был жив, и о том хаосе, который мы устраивали в доме. Это было горько-сладко, но в некотором смысле очищало. Это то, чего мы никогда раньше не делали, но что всегда должны были, чтобы сохранить о нем хорошие воспоминания.
 
Папа набирается храбрости, делает серьезное, решительное лицо, и мы все поднимаемся в комнату Джесси. Ему тяжело. Он все плачет и плачет; и хотя я ожидаю увидеть какие-то эмоции, никогда не думала, что это будет так всепоглощающе и душераздирающе грустно. Это слишком для всех нас, и мы плачем уже вместе. Я не знаю, каким образом во мне еще есть слезы. Папа забирает несколько вещей Джесси, которые хочет сохранить, и к тому времени мы все совершенно без сил. Он обещает, что будет звонить до отъезда в Юту и периодически во время лечения. Я даже обещаю приехать к нему, если понадоблюсь. Я бы сделала все, чтобы вернуть то, что было между нами раньше. Не могу говорить за своих маму или папу, но у меня словно гора падает с плеч.
Уже почти двенадцать, когда я ухожу. Мама изо всех сил старается уговорить меня остаться до ночь, но я знаю, что и тогда она будет тянуть время. Она задержит меня до обеда, и я проведу с ней полдня, хотя могу быть в школе, уговаривая своего бывшего босса или ища работу в другом месте.
Долгая дорога домой оказывается тяжелее, чем я ожидаю. Из чистой злости я заставляю себя проехать по тому участку дороги, где произошла авария. Если мой отец может пережить всю ту душевную боль, которую испытывал несколько часов назад, то, конечно, я смогу проехать по одному пустынному участку дороги. Возможно, я еду со скоростью всего пять миль в час, опасаясь, что слишком быстро пройду поворот или передо мной выскочит животное, но я справляюсь. Я не разбиваюсь, ни во что не врезаюсь и не погибаю… считаю это успехом.
Я открываю окна, чтобы не заснуть. От холода меня бросает в дрожь, и я знаю, что не усну за рулем, потому что буду стучать зубами. Кроме того, включаю музыку так громко, что басы вибрируют в зеркале заднего вида, отчего все в нем расплывается. Впрочем, это не имеет значения, поскольку на дороге почти нет машин.
Наконец, добравшись до своей квартиры, я паркую машину и, спотыкаясь, выхожу из нее, чувствуя себя ходячим мертвецом. Мои волосы растрепаны. Я приглаживаю их, чтобы не выглядело так, словно я сунула палец в розетку. Не то, чтобы это имело значение, все равно никто не ложится спать так поздно. Нормальные люди уже спокойно спят в своих теплых постелях. У меня щиплет глаза, они опухшие, без сомнения, от бесконечных слез. Пальцы на ногах, руки и губы просто ледяные, и я чувствую, что одеревенела… Мне нужно в теплую постель.
Я бросаю сумки на кухонный стол и остаюсь стоять в своей пустой квартире. Так тихо, что я слышу тиканье часов на кухне. Поднимаю глаза и вижу время — почти два часа ночи, и понимаю, что являюсь идиоткой. Неужели я бы умерла, если бы осталась у мамы еще на одну ночь? Нет, но я готова вернуться домой. Хотя теперь, когда я здесь, мне кажется, что этого недостаточно. Я хватаю ключи, запираю за собой дверь и выхожу обратно на лестничную площадку.
Слегка стучу в дверь Дрю, стараясь не потревожить соседние квартиры. Я усмехаюсь, думая об иронии всей этой ситуации. Я не хотела будить его звонком и сообщать, что вернусь домой раньше, но все же дожидаюсь гораздо более позднего времени, чтобы постучать в дверь.
После еще нескольких стуков она слегка приоткрывается, и Дрю выглядывает в щель, пытаясь сосредоточиться. Когда он открывает дверь шире, я улыбаюсь. На нем спортивные штаны и футболка, волосы взъерошены и торчат во все стороны, отчего у меня внутри все трепещет. Только он может выглядеть сексуально в полусонном состоянии.
— Привет, — говорю я.
Глаза Дрю расширяются, когда он узнает меня, и тут же распахивает дверь настежь. Парень оглядывает меня, подходит ближе и берет мое лицо в ладони.
— Ты замерзла, и у тебя посинели губы. — Он проводит своими теплыми, гладкими ладонями по моим щекам. — Твои глаза… что случилось?
— Папа приходил ко мне домой. У нас был момент, когда мы сблизились, поплакали и сказали друг другу: «Я все еще люблю тебя». Это было потрясающе. Можно войти? Мне холодно.