Замерзшее мгновение

— Где сидела Кристина?
— Кристина? — глупо переспросила Сейя.
Телль кивнул.
— Где сидела Кристина, если вы были за рулем, Оке рядом с вами, а задние сиденья разложены?
Сейя тщательно вытерла штанину и вздохнула, когда тишина стала невыносимой.
— Нигде, — сказала она. — Ее там не было. Я солгала, потому что не хотела бросать Оке в беде.
Телль резко кивнул.
— Тогда мы начнем все сначала. И вы расскажете, как все было на самом деле.
    
4
 
1993 год
Давным-давно у горного озера стоял бедный дом, а поблизости были только проселочные дороги, паутиной покрывавшие лесной пейзаж.
Красный трехэтажный особняк с высоким каменным фундаментом по-прежнему высится у края леса. Когда нет ветра, в озере отражаются облака. Покрытая гравием площадка перед домом тоже не изменилась, за исключением того, что на ней стоят три неаккуратно припаркованные машины, покрытые серой дорожной пылью.
На мини-автобусе написано «Высшая народная школа Стеншённ» и еще что-то, но эта часть надписи стерлась и стала неразборчивой. Высшая народная школа Стеншённ занимает многочисленные комнаты дома. Ей скоро станет известна его история. Она также обнаружит, что летом под стропилами безумно жарко, — она будет одной из тех, кто не уезжает из Стеншённ на время летних каникул. Зимой в общем зале на первом этаже горит камин, но его тепло не доходит до жилых комнат. Электрические батареи, конечно же, стоят на максимуме, но едва справляются с морозом.
Чтобы добраться туда, Мю потратила почти целый день: ехала по стране сначала на поезде, потом на автобусе. Это очистительный процесс: она оставляет Бурос, его пригороды и районы вокруг, и прежние привычки, с помощью которых пыталась справиться. Никто не знает, куда она направляется. Нет, знают родные, но никто из ее знакомых. Для них она просто внезапно исчезла. Возможно, она совершила измену, но никто не призовет ее за это к ответу. Ведь мораль, как известно, тесно связана с риском обнаружения.
Ей почти восемнадцать, и три года — это целая вечность. Никто даже не вспомнит ее, когда она вернется, если вообще вернется. Люди, тесно связанные с ней в буйные подростковые годы, перейдут во взрослый мир, о котором им пока известно совсем немногое. От которого они, однако, хотели бы отречься, если речь шла о жизни. Они думают, что защищаются от взрослого менталитета «типичного шведа», но на самом деле отдаляются от детства.
Мысль о бегстве всегда грела ее душу. Часто с помощью наркотиков: амфетамин, который бомбят, в смысле заворачивают в маленькие кусочки папиросной бумаги и проглатывают, запивая стаканом воды. Маленькая бомба сладострастия. Теперь она бежит с чувством, что использует единственный оставшийся у нее шанс. Вспрыгнуть на последний поезд, идущий в полную неизвестность. Это страшно, но она знает, что еще страшнее остаться в городе — встречи с работником службы социальной опеки нагоняли ужас. Ее ждал молодежный центр, потому что она бросила гимназию. В перспективе — общежитие для молодежи, где соберутся оставшиеся.
И она бы продолжала притворяться, будто по-прежнему вместе со своими друзьями, несмотря на огромную разницу между ними, заметную, казалось, ей одной: не осталось ничего общего. Она выбрала тусовку как гарантию безопасности, потому что чувствовала себя чужой со всеми другими. В круге ее общения по крайней мере придерживались определенных взглядов. Они вливались в волны разных движений, брали что-то от хиппи и панков, декламировали политические пристрастия, когда это могло быть замечено: участвовали в уличных марафонах, демонстрациях, ходили босиком или рассаживались по-турецки на центральных улицах города. Но наркотики явно преобладали.
Она никогда не боялась завязнуть в наркотическом болоте. Они были молодыми и радостными, или молодыми и депрессивными, как у «Кьюр», или молодыми и злыми. Наркотики существовали, чтобы веселиться, не спать по ночам, быть против чего-то или за что-то. Она боялась увязнуть не в наркотиках, а во всем остальном, застыть на одном месте и обнаружить однажды: она забыла, за что или против чего выступает. Бунт превратился в будни, а она уже не бунтарь, а просто упрямая дура. Она всегда боялась быть патетичной.
Она сидит в вагоне-ресторане в поезде, идущем к Стеншённ, и пишет в своей черной тетради. Это обычная черная тетрадь с красным корешком, хотя она наклеила на нее вырезку из газеты: Ульрик Мейнхоф, черно-белое фото в тюрьме. Под фотографией написано: «Принадлежит маленькой Мю». На разлинованных страницах — ее стихи.
Она пишет много, но сохраняет мало, не относится к числу тех, кто хранит все написанное. Если ей страшно читать свои слова после того, как жар угас, она их сжигает. И там, в поезде, проверяет и царапает поверх уже написанного с бешенством стыда. Та поэзия, которую она оставляет, все равно мучительно неструктурирована, сосредоточена на ней самой и проникнута сильными, необозначенными чувственными переживаниями. Как будто для того, чтобы заставить возможного читателя ощутить настроение автора сильнее, чем собственное. Больше всего стихов о любви, потому что годы после начальной школы она, среди прочего, посвятила свой постоянной влюбленности.
Мужчина средних лет, производитель мороженого, пытается завязать с ней разговор в кафетерии. Он почти сразу же спрашивает, кем она работает, и она отвечает, что безработная. Это звучит более солидно, нежели сообщение, что бросила гимназию и еще не решила, чем заняться в жизни. Он неопределенно машет рукой, словно говоря, что ей не нужно стесняться этого.
— У меня есть деньги, но не думаю, что я из-за этого лучше других. Я с удовольствием пообщаюсь и с директором, и с безработной с кольцом в носу, — говорит он.
Он покупает одну из тех маленьких и безумно дорогих бутылочек, которые продаются за стойкой, и приглашает ее присоединиться. Она не возражает. После бокала красного вина он переходит на личное и хочет поговорить о своей бывшей жене. Она скоро теряет интерес.
— Мне нужно в туалет, — говорит она и садится через два столика от него. Ложь, когда он обнаруживает ее, идя на свое место, кажется, его не смущает. Возможно, он к такому привык.
Она начинает писать письмо маме. Она пишет, что ее взросление являлось «противоположностью большого страха юнца с эдиповым комплексом». Папы никогда не было, даже на бумаге, то есть раздражающе объединенный фронт родителей не заставляет ее чувствовать себя одинокой и брошенной. Вместо этого ее боязливая и нуждающаяся в признании мама хотела носить ее, свою дочь, под сердцем. Мать мечтала, чтобы она была еще как будто нерожденной. Близкой. Партнером. «Мама. Между нами должны быть сотни километров, чтобы я смогла освободиться от тебя». Она видела картинку, как мать открывает конверт, словно это большое событие. Словно она ждала момента, когда наконец-то поймет свою дочь. Словно годами задавалась этим вопросом.
В глубине души Мю знала, что мать не задавалась вопросом, несмотря на все ссоры и договоренности. Не по-настоящему. Матери и своих проблем хватало.
В тетради она покрывала страницы прочувствованными и неловкими словами, словно бы выжженными. Это типично для подросткового возраста — фиксация собственных ощущений. Она постоянно, всем и каждому выдавала информацию о своем самочувствии, между прочим, как и ее мать, в устном и письменном виде. Целая куча потенциальных бойфрендов была напугана этим и исчезла. Она так проникновенно говорила о страхе, что куратор службы по работе с молодежью сообщил о ней психиатру. Куратор боялся, что она предрасположена к суициду. Чего в ней, если подумать, не было вовсе.
  
В глуши ее забирает школьный автобус у остановки на узкой асфальтированной дороге. Ясно, что автобус на станцию ездит только два раза в день, утром и вечером, и это единственный способ добраться до школы и обратно, если у тебя, как у Мю, нет ни машины, ни прав.