Т. 4. Сибирь. Роман

— А как когда. В прошлый год купецкий прикащик позвал охотников, говорит: «Велел хозяин добыть ему как наиможно больше тетеревов и глухарей. Будет отправлять в сам Питер, а может, куда и подале, в заморские страны. Сказывал, будто сильно чужеземцы почитают нашу птицу». А нонче вот наоборот дело повернулось: давай ему больше пушного зверя, а особо горностая. Повезет вроде все сам на ярмарку к англичанам.
— А как платит купец? Не обсчитывает?
— Ну как же не обсчитывает!.. Без этого не бывает. Вначале приемщик обсчитывает. Ему тоже пить-есть надо. Потом кладовщик. Потом управляющий. А там дальше — хозяин. Он уж о барыше печется…
— Один — с сошкой, семеро — с ложкой, — усмехнулся Акимов.
— Во-во! — весело рассмеялся Федот Федотович и встал. — Ну, паря Гаврюха, пора в дорогу. С богом — ура!
Старик прибрал со стола посуду, осмотрел печку, не торопясь оделся. Акимов пристально наблюдал за ним, запоминая все, что он делал. «Неужели придется до весны прозябать в этих трущобах?» — думал Акимов, ощущая холодок внутри. «Все может случиться, Иван, — обращался к себе в третьем лице Акимов. — Учись жить по-таежному, береги терпение, оно еще тебе пригодится».
Метель не унималась. И небо и земля — весь белый свет был заполнен взбудораженным снегом. Снежинки забивали глаза, ноздри, уши, при порывах ветра остервенело хлестали по щекам. Деревья качались, поскрипывали. Было сумрачно, серо, как бывает перед наступлением потемок…
— Скоро, паря, в кедровник войдем, там будет и тише и теплее, — утешал Акимова Федот Федотович.
Действительно, не прошло и часа, как чахлое разнолесье кончилось и потянулась гряда чистого кедровника. Деревья были могучие, разлапистые, смыкавшиеся сучьями друг с другом. Сюда, под зеленый шатер, метель пробивалась какими-то редкими судорожными толчками.
— Видел, паря Гаврюха, какой он защитник — лес наш! Теперь уж нам никакой буран не страшен. До самого стана по кедровнику дойдем!
Федот Федотович шел, как и вчера, впереди, но сегодня он не спешил, часто останавливался, перекидывался с Акимовым словечком-другим.
— Замело-закрыло наш след! Сам дьявол ничего не отыщет! — повторял Федот Федотович, и довольная улыбка лучилась из его глаз. Спокойствие и уверенность старика Акимов объяснял только одним: опасность миновала. Вчера старик был и насторожен и тороплив, По-видимому, возможность погони он все-таки допускал и потому-то, не щадя сил, спешил уйти как можно дальше от Парабели.
4
Стало уже вечереть, когда они подошли к стану Федота Федотовича. На опушке кедровника, упиравшегося в озеро, кое-где дымившегося полыньями, стояла изба. И хотя она утопала в снегу, Акимов сразу определил, что она несравнима с той избушкой, в которой они провели прошлую ночь: изба была срублена из толстых бревен, в ней имелось большое окно, из крыши торчала, как указательный палец, железная труба.
— Изба у тебя, Федот Федотыч, как в деревне, — сказал Акимов, выпрастывая ноги из лыжных постромок.
— Живал здесь и зимой, и летом, и осенью. А гляди-ка, вон и амбар у меня тут есть, и баню срубил. Как можно без этого человеку?
Внутри изба вовсе поразила Акимова. Она была просторной, светлой, стены тесаны, желты от просохшей смолы. Пол из струганых кедровых плах, потолок высоко: руку вскинешь над головой — не достать его. Кары в два этажа. В одном из углов уютно приткнут стол.
Акимов кинул на него взгляд, и впервые за эти недели потянуло его сесть к столу, разложить книги, бумаги, подумать над чистым листом. «А записать надо бы многое, — думал он. — Во-первых, по поводу нашей дискуссии в Нарыме относительно перерастания империалистической войны в войну гражданскую. Необходимо обстоятельнее разработать вопросы вооружения рабочего класса. Способы организации боевых дружин, методы их обучения в условиях нелегального существования. Хорошо бы, если б кто-нибудь из товарищей, владеющих опытом декабрьского восстания в Москве, разработал бы своеобразный учебник тактики… А потом надо записать на память о полыньях на реках и озерах этой местности… Венедикт Петрович, безусловно, заинтересуется ими…»
 
Акимов снял с плеч поклажу, прошел к столу, сел на круглый обтесанный чурбак. И тут только вспомнил, что ни книг, ни бумаги, ни средств записи у него нет.
— Уморился, паря? — спросил Федот Федотович, устраиваясь на коленях возле печки.
— Сегодня не устал, а вчера едва ноги дотащил, — признался Акимов.
— Ну, теперь спешить нам некуда. Сейчас избу обогреем и баню начнем топить.
— Это хорошо!.. Покажи, Федот Федотыч, где у тебя тут что: лопата, топор, ведра. Пойду баню готовить, — предложил Акимов.
— А в самом деле — зачинай! Пока я тут хлопочу, ты там то-сё сделаешь. Пошли-ка!
Они вышли. Федот Федотович вытащил из амбарушки пешню, лопату, бадейку.
— Поначалу, паря Гаврюха, пробей тропку к бане и к озеру. Вон у того дерева расчисти снег и продолби прорубь. А дрова в бане на топку я завсегда оставляю. Придешь иной раз, а тебя туда-сюда качает. — Федот Федотович окинул Акимова взглядом, как бы оценивая, достаточно ли расторопный помощник появился у него.
— Все понял, Федот Федотыч, — сказал Акимов.
Как только старик скрылся в избе, Акимов ретиво принялся за работу. Тело его давненько уже тосковало по горячей воде. Хотелось скорее натопить баню, залезть на полки и прогреться до костей.
Тропку к бане и озеру он прочистил быстро. Задержался на долбежке проруби. Пешня была легкой, скользила в руках. Несколько раз Акимов чуть не угодил пешней по собственной ноге. Сноровки владеть пешней у него не было. Хоть инструмент простой, а пользоваться им надо умело. Акимов налегал на силу, втыкал пешню в лед чуть не по самую рукоятку, а надо было бросать ее легко, играючи, но непременно под большим наклоном. Пока приноравливался к инструменту Акимов, пришел Федот Федотович. Посмотрев на работу Ивана, с усмешкой сказал:
— Зря, паря Гаврюха, пар расходуешь. Дай-ка! Вот эдак надо долбить.
Через пять минут в проруби забулькала вода. Акимов принялся бадейкой таскать воду в баню. Пока он наполнял котел, вмазанный в каменку, и две кадки, Федот Федотович разжег топку. Густой, смолевой дым потянулся в открытую дверь бани.
— Прикрыть бы дверь, Федот Федотыч. Так мы, пожалуй, и к утру баню не нагреем, — забеспокоился Акимов.
Но в этих делах он был полным профаном.
— Не бойся, паря. Как уголья нагорят в печке, так и прикроем. Жарко будет. Дух перехватит! Пусть топится. Пойдем в избу, перекусим, а чаевничать после бани будем. У меня и брусника найдется.
Всухомятку похрустели сухарями. Федот Федотович поручил Акимову следить за печкой, а сам принялся налаживать светильники. В амбарушке у него хранился запас рыбьего жира. Из туеска он наполнил им банки, фитили обмакнул в туесок, закрутил их верхние концы, продернув в круглые жестянки. Один жировик поставил на полку в избе, другой взял с собой в баню.
Зимний день в тайге короткий, вечер опускается стремительно и неслышно. Наступили сумерки. Акимов сидел возле печки, бездумно, в полудреме прислушивался к ее шуму. Сколько так просидел, он не мог бы сказать. В дверь потянуло холодом.
— Баня готова, паря. Как ты, попариться-то любишь, нет ли? У меня и венички тут заготовлены. Запарил сейчас и тебе и себе. А ты что ж в темнокáх сидишь?
Старик зажег жировик, скинул полушубок но шапку не снимал, а рукавицы взял под мышку. Акимов смотрел на него с удивлением.
— В баню тут я без одежки хожу, — сказал Федот Федотович, уловив недоумение Акимова.
Акимов заколебался: может быть, и ему идти без полушубка? Предбанника ведь нет. Полушубок придется бросить прямо на снег возле бани. Но почему старик оставался в шапке и прихватил с собой рукавицы, Акимов пока не понимал. Ну, шапка — туда-сюда, молено объяснить: старик бережет от простуды голову, но вот рукавицы? Зачем же они ему сейчас?
Акимов все-таки не рискнул идти в баню раздетым. Накинул полушубок, надел шапку, зашагал вслед за Федотом Федотовичем.