Т. 4. Сибирь. Роман

Тут как-то вдруг чуть-чуть просвет вышел. Говорят: те, которые на вечное поселение, могут с Сахалина на другие отдаленные земли передвинуться: Нарымом прозываются. Охотников, конешно, не сильно много нашлось, а были все-таки. Рассуждали как? Что Сахалин, что Нарым — все равно гибельные места, а только Сахалин приелся, сидит у каждого в печенках, а Нарым в новинку и вроде поближе к родине…
За короткие минуты рассказа Федота Федотовича живо представилась Акимову трудная жизнь этого человека. Старик стал ему и ближе, и дороже, и неотступное чувство настороженности улетучилось бесследно. «Нет, этот не выдаст, пристава не приведет, сбережет насколько хватит сил, — с облегчением в душе думал Акимов. — А какова Россия?! Даже в самом далеком уголке, при безлюдье, встречаешь примеры ужасной социальной несправедливости и классового порабощения! Нет, только революция, глубокая, очистительная, может вывести Россию из той трясины, в которую завели ее самодержавие и капиталисты!»
Федот Федотович заметил, что его рассказ произвел на беглеца впечатление. Заглянув Акимову в глаза, старик с усмешкой сказал:
— Нагнал я, паря, на тебя тоску. А ты не кручинься! Чего человек не переживает, каких бед не переносит! Иной раз оглянешься и сам себе не веришь. Будто не ты сам, а кто-то другой всю эту поклажу на своих плечах протащил… А ты томский или дальний? — вдруг переходя от рассуждений к вопросам, спросил старик.
«Ну вот, начинается», — промелькнуло в уме Акимова, но сейчас он уже не испытывал тревоги перед любопытством старого человека.
— Дальний.
— А пошто запоздал-то? В такую пору бежать — гиблое дело. Берега с реки на три версты просматриваются, каждая былинка как на ладони. И в лесах не схоронишься — холодище. Бесприютное время!
И вдруг Акимову захотелось рассказать старику всю правду: комитет поручил ему пробиться в Стокгольм, явиться к. Лихачеву, быть возле него, спасти материалы научных изысканий ученого от расхищения зарубежными коршунами, сберечь их для отечества, которое скоро, совсем-совсем скоро станет царством рабочих и крестьян.
Но в последний миг Акимов сдержался. «Успею еще рассказать. Не приведи господь, если в тайге придется до весны задержаться», — подумал он.
— Уж так случилось, Федот Федотович, — сказал Акимов, — рисковал. Не будь погони, может быть, и пробился бы.
— Уж это так. Без риска в буран во двор не выйдешь, а если край как надо, то и в тайгу полезешь, — с пониманием отозвался Федот Федотович.
После ужина Акимов набросил на плечи полушубок, вышел «на волю». Мороз в ночь вроде смягчился. Небо покрылось тучками, и звезды перемигивались только в самой вышине небосвода. Ветер посвистывал между макушек деревьев, но здесь, на земле, было тихо, и согнутые снегом ветки оставались неподвижными.
Акимов смотрел на небо, прислушивался, думал: «Какое же сегодня число? Кажется, двадцатое ноября. А день? Пятница. Нет, четверг. А может быть, уже суббота… Если б все произошло удачно, ходил бы я теперь по улицам Стокгольма… Хорошо, если Прохоров не оставит дядюшку в одиночестве, хорошо, если тот поправится и сумеет сам постоять за себя… Хорошо, если не затянется мое сидение… Да, хорошо то, что хорошо… Но как бы не сложилось все плохо».
Акимов не слышал, как подошел к нему Федот Федотович. Старик несколько минут стоял неподалеку от него, попыхивая трубкой.
— Снег собирается, — поглядывая на небо, сказал старик.
Акимов вздрогнул — таким неожиданным был голос Федота Федотовича.
— Сегодня четверг или пятница? — спросил Акимов.
— Ты чо, паря! Со счету, что ль, сбился?! Пятница доходит. Завтра суббота. Придем на место, баню топить будем. С устатку хорошо попариться.
— А снега не видно, Федот Федотыч. — Акимов втянул в себя холодный воздух.
— К утру навалит в пол-аршина. След наш прикроет. — Старик засмеялся. — Уж как, поди, урядник мечется туда-сюда, носом водит, глазом зыркает… Пойдем, паря, спать. Никто нас тут не тронет.
Акимов зевнул, потянулся до хруста в костях.
— Да-a, поспать не мешает. Спал это время так себе: один глаз закрыт, другой смотрит, в одном ухе покой, другое полет пушинки слышит…
 
— Маета! — Федот Федотович тоже зевнул.
Они вернулись в избушку. Бока печки пылали жаром. Стало уже душновато. Федот Федотович поколдовал возле печки, потом вытащил в стене круглую затычку. В отдушину потянуло свежинкой. Акимов раскинул полушубок, подбил сено к стене, под голову, лег.
Федот Федотович примостился с краю и уснул быстро, едва уложив голову на пахучее сено. Акимов хотел спать смертельно, но уснуть сразу не мог. Прислушивался. Постреливали в печке дрова, постукивал о крышу землянки сучок. По-видимому, ветер крепчал.
В полудреме Акимову вспоминались то Катя Ксенофонтова, то дядюшка Венедикт Петрович, то обрывки каких-то споров на собрании большевиков Нарыма, с которого он ушел прямо в лодку. Наконец он уснул.
3
Когда Акимов открыл глаза, то увидел Федота Федотовича. Стараясь не греметь котелком, старик готовил завтрак.
— Доброе утро, Федот Федотыч! — вскакивая с нар, сказал Акимов.
— Здорово, паря! Ну, как спал-почивал на новом места?
— Крепко.
— А снег валит, как дым из трубы. Ни зги не видно. Теперь раньше обеда не остановится.
— Пережидать будем?
— Почаевничаем и пойдем.
— Схожу снегом умоюсь.
Акимов завернул рукава верхницы, шагнул в белое месиво, кружившееся со свистом и воем. Он вернулся запушенный снежной порошей, с мокрыми руками и мокрым лицом.
— О, замечательно как! О, хорошо как! — рокотал Акимов, чувствуя прилив сил и бодрости.
Федот Федотович пододвинул кружку с горячим чаем.
— Грейся, паря Гаврюха.
Они принялись за еду. И снова, как вчера, их трапезе не хватало задушевного разговора. Они посматривали друг на друга, и каждый думал о своем. «Знает ли Гаврюха, кто укрыл его? Знает ли он, кто послал меня с ним в тайгу? Попервости робостно ему было. Боялся, поди, что приведу его к черту в лапы. Чудак! Эти дьяволы с шашками в ножнах сроду мне поперек горла были».
Почти об этом же думал и Акимов. «Знает ли старик о девушке, которая укрыла меня? Интересно бы узнать, кто она. Может быть, его дочь? А знает ли он того, кто здесь, в Парабели, поддерживает связь с Нарымским комитетом? Кто он, этот человек? А может быть, сам старик, хотя он, кажется, малограмотен, а записка с инструкцией мне написана образованным человеком».
Однако начать разговор и попытаться выяснить волновавшие их вопросы они не рисковали. Федот Федотович помнил наказ зятя: «Не вяжись к человеку с расспросами». Акимов же за четыре года подпольной работы усвоил святое правило: «Конспирация — мать успеха. Не торопись доверяться. Доверяясь, помни о безопасности товарищей».
Все же сидеть напротив друг друга и молчать было неудобно. Акимов расспрашивал старика о том, о сем, а главным образом о тайге.
— Тут, паря, лесов столько, что хоть сто лет живи, а всех мест не обойдешь, — с охотой рассказывал Федот Федотович. — И озер многое множество: есть глубокие — дна не достанешь, темные водой, а есть светлые, родниковые. Леса тут тоже разные. Вчера шли больше березниками да ельниками, а сегодня в чистый лес ступим: сосняк, кедрач, и такой кедрач, что душа у тебя возрадуется. Дерево к дереву.
Слушая старика, Акимов про себя думал: «Встречусь с дядюшкой, первым делом начнет расспрашивать о местах, в которых побывал. Если расскажу приблизительно, примется ругать, «Болван ты, Ванька! Какой случай упустил! — скажет он сердито. — Карту надо было сделать, опись и зарисовки произвести». Опись, зарисовки… А, собственно говоря, чем производить опись? И на чем? В шапке запрятан огрызок карандаша с мизинец величиной и клочок измятой бумаги в две ладони — не больше. Прихватил в самый последний момент — вдруг возникнет неотложная необходимость что-то написать…»
— А кого промышляешь, Федот Федотыч: зверя или птицу? — Любопытство Акимова разгоралось с каждой минутой разговора.