Попаданец в себя, 1960 год (СИ)
— Как он сказал? — спрашивает Борис Моисеевич. — Так и сказал, дезертируешь, жиденок? И меня пархатым назвал? Доходили до меня слухи, будто Иван Абрамович ведет себя не вполне… Будем лечить. Я все-таки заведующий отделением и член горсовета. Нынче идем в горком, ко второму.
И мы идем к тому, с кем не поспоришь — к партийному босу. Это лишь на словах, партия в это время имела идеологическую и совещательную роль, а на деле та же милиция, которая партии не подчиняется, при окрике партийного боса сразу делала в штаны.
Я волнуюсь. Еще бы я не волновался. Военный комиссар майор Иван Абрамович Ойнбиндер заявил мне, что дезертиров он в военное время расстреливал. Он сказал, что подозревает еврейский сговор врача с допризывником в целях уклонения последнего от службы в рядах Советской Доблестной Армии. Он добавил, что соберет специальную медицинскую комиссию, чтоб выяснить мое физическое и умственное состояние, и какое-то докторишка не будет диктовать ему кого из допризывников отпускать и куда!
И я в горкоме с чистой совестью добавлю в пересказ данной филиппики несколько оскорбительных антисемитских терминов. Не понравился мне этот жирный «хозяин судеб мальчишеских». Военком должен быт человеком порядочным и чтоб выглядел по-военному, а не купцом в поместье барском. Вот, так и скажу, про барство — коммунисты этого не любят. И еще намекну, что буду писать в газету, в Красную звезду или в Суворовский натиск. Надо только узнать, существуют ли эти газеты из моей памяти. Газет и журналистов в это время все боятся, помню точно. Сам таким был. Вон как изменилось отношение ко мне в армии, когда газетные публикации появились.
Зашли в здание горкома. Доктор предъявил милиционеру перед лестницей партийный билет, на меня сказал: комсомолец, со мной. На первый этаж, оказывается, вход свободный к инспекторам и всяким там третьим и прочим секретарям. А выше, где вторые — через мента. Как так получилось, что в стране победившего чего-то там пришли к власти СЕКРЕТАРИ!
Эй, оборвал себя, не ко времени о политике задумался, надо корчить обиженного еврейчика, такого умненького мальчика со скрипочкой и в очечках. Которого злой хохол обидел.
Второй секретарь был чистокровным аидом и за что-то недолюбливал военкома. Дело выгорело. Я получил обещание индульгенции от военкомата. Потом меня выставили в коридор. Ну а потом, доктор, выйдя из кабинета с довольным лицом, повел меня в столовую.
— Всегда, когда бываю в горкоме, захожу перекусить, — сказал он, — у очень вкусно тут готовят бефстроганов.
Кормили действительно вкусно. Ручной лепки пельмешки с двумя сортами мяса, бефстроганов с темной подливкой и жаренной картошкой, компот из сухофруктов. На столах хлеб, горчица, хрен. И за все это великолепие 78 копеек. Хочу работать в горкоме!
Зашли на вокзал, доктор купил билеты на послезавтра. Завтра должны быть готовы ВСЕ бумаги: медицинское заключение, отсрочка от призыва на год, письмо представителей общественности в институт с просьбой помиловать непутевого отрока. Плотно за меня взялся Борис Моисеевич по просьбе моей матери. Как бы он не намылился меня в Иркутск сопровождать и с мамой знакомиться!
Но у меня вечером еще визит на кладбище, золотые монеты жгут воображение. Сестрице Наде я не стал (не решился) рассказывать об ограблении могил, так что в одиночку придется сражаться с грунтом. Из щедрой трешки полтора рубля истратил на коротенькую, типа саперной, лопатку. Авось справлюсь и как все же тут все дешево. Вот лопатка: металл, рукоятка выточена из какого-то прочного дерева, все скреплено надежно — рабочий инструмент. И стоит всего один рубль пятьдесят четыре копейки. Сегодня столько стоит, завтра столько же стоит и через десять лет будет столько стоить.
И вот уже вечер. Кто куда, а я в сберкасс… нет, лозунгсоветскойрекламы про сберегательные учреждения для наших денег тут неуместен. Кто куда, а я неугомонно топаю на кладбище. Мимо мясокомбината, по Советской, вот тут обойти нехорошую подворотню, дальше по подлеску и высокой траве и по тропиночке к знакомой могилке, а от нее левее к такой же заброшенной.
Цветы на холмике давно уж порыжели,И что-то тлеет глубоко в земле…Я посажу там, в изголовье, ели,Как поздние прощания тебе.Еще стихи… На памятник нет денег.Одни долги. Брат не оплатит их.И ели кинут на могилу тени,А корни их тебе прошепчут стих…Эти строки напишу после смерти мамы. Братья не стали собирать деньги на достойный памятник, а я тогда был нищь, как все ЧЕСТНЫЕ поэты того времени.
«Господин Рейдбаум, позвольте вас потревожить. Меня послал ваш достойный сосед Борух Миневич», — шепчу в собственной голове беззвучно.
Отклик возникает спустя пару минут безмолвия:
«Ви делаете меня смеяться. Борух никогда не был достойным, я очень горько плачу, имея такого соседа. За деньгами пришел, млодой человек? Лови ушами моих слов. Одень глаза на морду и копай чуток справа от креста, моя благоверная дура прятала, да не достала, так и померла без золотых червонцев, шанец не удержала. Зайди потом в синагогу, пусть помянут».
«Спасибо конечно, — я решил сегодня не коверкать речь, подстраиваясь, — но где я тут синагогу найду»?
«Тут не найдешь, — ответил Рейдбаум, тоже без сленга, — потом, когда на историческую родину уедешь. Иди, ты меня устал уже».
Я выкопал горстку тяжелых монет, связал их в тряпицу платка и отошел к покосившейся лавочке по каким-то скучным деревом. В тишине пострескивали от вечернего мороза кресты со звездами (на еврейском кладбище и со звездами!).
28 апреля 2000 года рано утром, после того, как поезд”Янтарь” ночью переехал женщину, о чем я еще не знал, когда написал (напишу) стихотворение про кладбище:
И это кладбище,однажды…Но в третий раз, в четвертый раз;и каждыйпохоронен дважды,хотя и не в последний раз.Какой-то странный перекресток:На красный цвет дороги нет.Столетний разумом подростокЕхидно шепчет мне: “Привет”.“Здорово, — отвечаю скучно, —Чей прах тут время хоронит?”Могилы выкопаны кучноИ плесенью покрыт гранит.И повторяется,однажды…В четвертый раз и в пятый раз;места,где похоронен каждый,хотя и не в последний раз.Пылает красный. Остановка!От перекрестка ста дорог.В глазах столетнего ребенкаЕсть не стареющий упрек.Могилы — в очередь к исходу,Надгробья — в плесени веков,Дурацкий памятник народуВ скрипучей ветхости бех слов.Как красный глаз шального Бога,Как сфетофор с одним глазком,Моя — вдоль кладбища — дорогаС присохшим к разуму венком.И повторяется,однажды…И в пятый раз, и в сотый раз,Апрельский поезд,ЗнойИ жажда,И чья-та смерть,Как Божий глас…Уже по дороге, когда я, сжимаясь от человеческих звуков и тиская в паху подвязанный мешочек с царскими червонцами, пробирался к дому доктора, мне стало ясно, что духи умерших предвидят будущее. Какая-то странная энергетика сохраняет информационный сгусток истлевшего мозга, существование этих сгустков мне не понятно, причина общения не ясна. Они одновременно присутствуют как бы в нескольких мест: в информационном поле планеты (вроде памятной биосферы Вернадского [49]) и в местах захоронения. Но как тогда быть с душами сожженных? Ладно, мне еще жизни лет пятьдесят по старым меркам отпущено, успею разобраться.