Измена. Простить, отпустить, отомстить? (СИ)

И любимое платье.
И теплые штаны с начесом.
И гребанного пластикового космонавта, которого не думала трогать еще днем. И одеяло. И подушку. И маску для плавания, на всякий случай.
В итоге передо мной стоял чемодан, сумка и хренова туча пакетов разной величины. Я собрала Тому так, будто прощалась с ней навсегда. По крайней мере, так подумает Савранский, стоит ему переступить порог дома. Но на самом деле я хотела, чтобы моей девочке было удобно в ее новой жизни. Чтобы если она и грустила, то только по мне, а не по ночнику, без которого так трудно спать.
  
Дочь сидела на диване и листала какую-то книжку. Каждую страницу она продавливала пальцем, отчего та издавала неприятный звук при перелистывании.
Щурх. Щурх. Как наждачкой по нервам.
Уверена, Тома ее даже не читала. Просто рассматривала картинки и злилась на меня.
Она понимала, что говорила и вела себя неправильно, но признать свою вину в девять лет гораздо сложнее, чем обвинить во всем самого близкого человека в мире – маму.
- Ты плохая! – прокричала она.
- Очень жаль, что ты так думаешь.
- Ты не любишь папу!
- Люблю и именно поэтому мы расходимся тихо и красиво, как взрослые люди.
- Нет тут ничего красивого! Все плохо, все уродливо! Ты не любишь папу и выгоняешь его из дома, и меня ты тоже не любишь, только свою работу! А про меня ты все время забываешь! И пускай папа уйдет от тебя и найдет мне новую маму, хорошую и добрую!
Она прокричала это и тотчас зажала себе рот рукой, как если бы хотела остановить себя и не произносить такие жестокие слова. Глаза расширены от ужаса, осознание, что она сказала, только стало доходить до моей дочери. Губы ее задрожали еще сильнее, подбородок напрягся, а щеки покрылись нервическими пятнами. Я видела, в каком она состоянии. Вот-вот зарыдает.
И я знала, в каком состоянии я. Вот-вот умру.
- Знаешь что, детка, может ты и права. Папе нужно найти добрую, понимающую женщину. И в этом поиске ему поможешь ты, правда?
- Ты и меня выгоняешь?!
- Нет, что ты. Просто предлагаю тебе выбор, с кем ты сейчас хочешь остаться. С добрым, классным, веселым папой или со мной. Но я по-прежнему буду любить свою работу, задерживаться по вечерам, забывать перевести деньги тебе на театр и забирать тебя из школы. Мне жаль, что все это тебя так ранит, но сейчас я не смогу изменится. Но я пойму, если ты решишь уйти от такой плохой мамы. Ты всегда сможешь передумать и вернуться обратно. Мы в любом случае будем видеться, а я буду тебя любить, не смотря на твои жестокие слова. Наверное, ты считаешь себя очень взрослой, раз их сказала. А взрослые не только говорят, но и делают, понимаешь? Сейчас я пойду и соберу твои вещи, а ты подумай, что хочешь взять с собой.
Сзади раздались театральные громкие аплодисменты. Очень театрально, в духе Никиты. Он стоял в проходе, облокотившись о дверной косяк и веселился, наблюдая за происходящим. Большой, нескладный и лысый дядька у меня в доме, Никита был похож не на моего сына, а на Голема из сказок.
- Хватит, а? – Попросила, когда прошла мимо него. Остановилась и снова посмотрела на эту каланчу. – Может, работу себе найдешь?
- Решила и меня из дома выгнать?
- Ой, все.
Я махнула на старшего рукой и поплелась в детскую за сумкой. Спорить, выяснять, что-то доказывать не имело смысла. Сейчас главное собрать Тому, а разговор с Никитой подождет. Если дочка спала и видела, как покинуть семейное гнездо, сын в ее возрасте поклялся никогда не отпускать мамочку. И уже тогда это звучало пугающе.
Савранский явился домой, когда вещи были сложены, дети накормлены, а я сидела на кухне и медитировала перед бокалом красного, которое мне теперь нельзя. В КБЖУ не вписалось.
Дочь услышала поворот ключа в замке и кинулась в коридор, чтобы первой встретить Кешу.
- Папа, папочка, мама сказала, что я могу выбирать, с кем буду жить, и я выбрала тебя, правда здорово?
Тома повисла на шее любимого отца. И снова неприятное саднящее чувство, меня так не обнимали даже в мой день рождения. И когда мы были семьей, когда не изменяли друг другу, это не воспринималось так остро. Сейчас же я чувствовала, что меня предали.
Савранский погладил Тамару по волосам, но смотрел при этом не на нее. Он бросил испепеляющий взгляд поверх кудрявой макушки прямо на меня. Зло смотрел. Отчаянно. В лице и жестах ни капли человечности, ничего от того милого мальчика, с которым начался мой роман на даче нашего одногруппника.
Там был невинный ребенок, добряк и мечтатель.
А сейчас передо мной стоял лживый, жестокий, беспринципный эгоист. И по совместительству мой муж.
- Том, иди в комнату, нам с мамой поговорить нужно.
Глава 14
Он отпустил на пол дочь, и когда та скрылась в гостиной, двинулся ко мне. Шел медленно, как лев, который знает, что добыча уже у него в капкане – газели просто некуда бежать.
Я судорожно схватилась за ножку бокала, как единственное оружие против обезумевшего хищника. Если придется, буду отбиваться, закидывая мужа Викиными эклерами, но позиций своих не сдам.
В комнате вдруг стало жарко и тесно. Стены навалились со всех сторон, сжимая меня в крохотной коробке. Кофта сдавила шею, отчего мне сразу поплохело: голова кружилась, к горлу подступала тошнота.
Муж видел мое состояние и, кажется, наслаждался. Он как маньяк, растягивал момент нашей встречи, молчал, давая мне возможность еще больше проникнуться этой неизвестностью.
- Хочешь задвинуть мне очередную речь о том, что Савранские не разводятся, - я вскочила со своего места и отступила назад. За спиной окно, забор и соседи, у которых если что можно попросить политическое убежище.
Кеша проследил за ходом моих мыслей. Посмотрел на улицу и удовлетворенно хмыкнул:
- Гришаевы уехали в отпуск, так что они тебя не спасут. И да, Савранские не разводятся.
- Зато становятся вдовами, - я подавила нервный смешок.
- Перережешь мне горло хрустальным бокалом?
- Отравлю борщ, который ты так сильно любишь.
Кеша запрокинул голову к потолку и громко рассмеялся. По-настоящему, как раньше, когда между нами не было обмана, предательства, и его любовницы. Смех из веселого перешел в истерический, но Савранский не останавливался.
В комнате, где сидели дети, повисла недолгая тишина, голос Тамары замер на полуслове, а потом я услышала брынчание гитары. Никита заиграл какую-то армейскую песню, так громко, что даже здесь на кухне, мы перестали слышать друг друга. Он пел, перекрикивая нашу ссору, и тем самым опять не давал сестре повзрослеть до срока. Потому что Никита хороший брат. И потому что в свое время никто из нас не спас его детство.
Мы часто ругались, когда он был маленьким. Изводили друг друга, когда пошел в школу. И чуть было не разошлись, когда я забеременела Томой. К сожалению, Никита был свидетелем самых неприятных моментов в нашей семье и спасался от ссор в своей комнате, вот как сейчас, играя на гитаре.
С тех пор утекло много воды.
Савранский взял на себя руководство больницей и окончательно пропал на работе.
Никита отдалился от нас двоих, перестал нам доверять и все больше делал что-то нам назло.
Тамара росла залюбленной и избалованной дочкой и даже не догадывалась, какой кризис прошла наша семья перед ее рождением.
А я… а я так до сих пор себя и не простила. И по сей день ненавижу игру на гитаре.
Я закрыла руками уши и зажмурилась. Господи, пускай это скорее закончится.
Я не хочу ничего слышать, я хочу тишины и одиночества! Слишком много всего для меня одной – не могу, устала.
  
Савранский бросил на меня долгий, изучающий взгляд. Я видела, как на глазах меняются его черты, становятся мягче, роднее. И вот передо мной снова угадывался когда-то любимый человек.
Кеша отодвинул стул напротив и сел. Я уже сбилась со счета, сколько раз за эту неделю мы вот так собирались за столом переговоров у нас на кухне. Разговаривали, врали, делали вид, что верим и никто так и не выкинул белый флаг.