Хозяйка Мельцер-хауса
«Теперь меня примут за шпионку, – в отчаянии подумал Гумберт. – А как иначе? Глупо ждать, что меня тут пригласят работать дворецким».
– Пошли, – сказала маленькая женщина. – Хочешь есть? У нас есть еда. Пошли!
Они пошли к тому месту, где оставили молочные бидоны, то и дело оглядываясь. Гумберт шел за ними. Ему зверски хотелось есть – и голод поборол страх. Все будет хорошо. Женщины были милые и безобидные, вероятно, работали прислугой в замке. То есть они такие же, как и он. Почему бы тогда им не поладить, ведь они делали примерно одну и ту же работу. Несколько раз он оглянулся, чтобы убедиться, что старик не шел за ним и не собирался снова напасть, но его мучитель остался в своей сторожке.
Замок вблизи оказался совсем не таким впечатляющим, каким он был в его воспоминаниях. Когда они проезжали мимо на конях, это сооружение с тремя флигелями показалось ему безупречно белым и почти совершенным в своих пропорциях. А теперь он увидел отвалившуюся штукатурку внизу и разбитые окна, заделанные картоном. Когда они проходили через служебную дверь, петли ее заскрипели, да и сама она была покороблена от влаги, однако в нос ему ударил такой чудный аромат, что он тут же забыл про все остальное. Это был аромат кофе и свежеиспеченного дрожжевого печенья, карамели, миндаля, изюма… От голода у него закружилась голова, а рот наполнился слюной так быстро, что пришлось ее сглотнуть. Он уставился на длинный стол, за которым стояли несколько женщин, склонившись над желтоватым тестом, которое они мяли и формовали. Головы их были покрыты платками, а лица покраснели от напряжения. В середине стола стояло несколько черных противней, на них лежали баранки и кренделя, плетенки и скрученные из теста улитки.
Когда он вошел, все, тотчас подняв головы, уставились на него, а после начали расспрашивать его и болтать между собой. Они смеялись, качая головами, ругали и унимали друг друга, потом снова смеялись и шептались, толкая друг дружку в бок.
У него уже был опыт общения с женщинами на кухне. Они могли быть болтливыми и обозленными, но по отношению к чужаку они всегда держались вместе. Ну что они с ним сделают?
– Садись… сюда… осторожно! Здесь мука…
По-немецки они говорили только когда хотели. Ему велели пройти мимо разминающих тесто женщин на другой край длинного стола и усадили на табурет, поставив перед ним чашку и тарелку со свежевыпеченными круглыми булочками с изюмом и желтым жирным маслом.
– Mange… tu as faim, hein? Ты голодна, Берте…
Почему они сейчас весело рассмеялись, он не понял, но ему было все равно. Он вгрызался в свежую выпечку, жевал, смаковал, запивал большим глотком кофе с молоком, блаженно постанывая. Он намазывал маслом откушенную булочку, снова жевал, глотал и чувствовал, как кусок булочки проскальзывал в его желудок. Ему чудовищно хотелось съесть еще одну булочку, и еще, и еще одну. Утолив первый голод, он заметил, что женщины непрерывно наблюдали за ним, поддразнивали, говорили о нем всякую всячину, скорее всего, не предназначенную для его ушей. А он приветливо улыбался им, продолжая пить и есть. И так он смял несколько булочек с изюмом, потом два ломтя хлеба с маслом и ветчиной, большой кусок сыра и какой-то пенистый сладкий десерт, состоящий из сливок, сахара, взбитого белка и ванили. Это была просто пища богов, божественная амброзия. Какие прелестные женщины! Они все были коренастыми, с короткими руками и круглыми лицами. Они стояли и сидели вокруг стола, свежие, как спелые яблочки, пробегали через кухню, проносили кувшины и бидоны, разжигали в печи огонь. Он блаженно потянулся, живот его и вправду немного вздулся, при всем желании съесть еще что-нибудь он больше не мог. Теперь бы поспать чуток. Может, они позволят ему растянуться на скамье рядом с огромной печью? Прогнать бы черного кота, дремавшего там…
– Спасибо, – сказал он всем. – Merci beaucoup. Так много и так вкусно. Огромное спасибо…
Они закивали ему и, обрадованные тем, что он теперь доволен, лукаво перемигивались. Что-то все-таки было у них на уме, но он слишком устал, чтобы думать об этом. Здесь было так мирно, он тут же вспомнил виллу Мельцеров. Вечера с посиделками на кухне, с едой и болтовней. Вспомнил повариху Фанни Брунненмайер. Добрая душа, она относилась к нему, как мать. Посылала ему посылки. Наверно, их сейчас отправляют назад с припиской: «солдат Гумберт Седльмайер пропал без вести». Бедняжка Фанни. Ему как-то надо изыскать возможность послать ей весточку, но очень осторожно…
– Ну что, сыта? – спросила одна кухарка.
Она была здесь, пожалуй, самой привлекательной из всех женщин, у нее были круглые голубые глаза и ямочки на щеках. Из-под платка выглядывали маленькие рыжеватые завитки.
– Да, сыт, – подтвердил он и кивнул. – Спасибо огромное. Я чуть не умер с голода.
– Ты хочешь работать?
«Ага, – подумал он. – Они не такие глупые, они попросят меня отработать обед. А почему бы нет? Может, они будут довольны мной, и я смогу остаться здесь».
– Работать, – сказал он тоном, полным решимости. – Да. Travailler. Beaucoup travailler.
– А что ты можешь?
Что-то в ее глазах сбивало его с толку. Они блестели так, как будто у нее были какие-то задние мысли, которые она с трудом могла скрыть от него. Он быстро посмотрел на стоящих вокруг него женщин и понял, что они напряженно следили за их разговором. Только на другом конце кухни две девочки тащили тяжелые металлические ведра, а все остальные собрались вокруг него.
– Да много чего, – ответил он. – Мыть посуду, носить воду, накрывать на стол, чистить овощи, стелить постель…
Он старался избегать упоминания тех дел, которые были ему неприятны. К их числу относились вытирание пыли или мытье полов. Он также не любил выбивать ковры, а уж чистка печи вообще была для него пыткой.
– Хорошо, – сказала она. – То есть ты любишь делать чистую работу, а не грязную, так?
Они что, за дурака его принимают? Он поспешил заверить, что готов выполнять любую работу.
– Но для чистых работ ты слишком грязная, Берте…
– Слишком… слишком грязная, – бормотал он, заикаясь и все еще не понимая до конца.
– Поэтому мы должны тебя сначала отмыть.
Две крепкие бабенки подхватили его под руки с обеих сторон, он дергал руками и ногами, пытаясь вырваться, но тщетно. Под радостный смех ехидных баб они повели строптивую Берту в бельевую. Маленькое помещение заволокло теплым туманом, тут стоял котел, в котором кипятили воду, затем этой кипящей водой наполнили купель, потом подлили холодной воды, чтобы было приятно купаться.
– Ну иди же. Мы тут все девочки…
– Нет! Отпусти! Отпусти, ведьма! На помощь!
Он сделал несколько отчаянных попыток увернуться от издевающихся, дразнящих его баб – все напрасно. Сначала с него слетела юбка, потом рубашка, башмаки он потерял при неудавшейся попытке к бегству, а напоследок лишился и чепца. В конце концов остался только один путь к спасению – и он храбро прыгнул в наполненную водой ванну. Гумберт сидел в ванне, хорошенько намыливался и упрямо отказывался снять длинные белые женские панталоны.
Какие же коварные были эти бабы. Деревенщины, однако с ними надо быть начеку. Хотя сейчас, когда он, как пойманная курица, сидел в ванне, они смягчились.
– Comme tu es joli, mon petit…
– Какая же ты нежная маленькая девочка…
– Держи. Это для твоих волос, чтобы ты пахла розами, Берте…
Они смазывали его разными эссенциями, мыли ему голову, терли плечи, грудь, спину, и только когда одна из женщин хотела запустить свои пальцы слишком далеко, он запротестовал.
– Ах, она стыдится… la pucelle… девственница.
– Он еще поумнеет, маленький дурачок.
Мир просто превратился в какой-то сумасшедший дом. Он сидел в пенистой купели, и его ощупывали нежные женские пальцы, в то время как на фронте в окопах сражались и умирали, взрывались гранаты, в трясине истекали кровью люди и звери. Это был какой-то сон, дурацкий, безумный кошмар, в котором перемешались вещи, совсем несовместимые.